Элизабет Кей – Седьмая ложь (страница 28)

– Что ты делаешь, Джейн? Мне нужна помощь. Ты можешь просто… – Он снова дернулся. – Можешь убрать руку? Убери ее. Сейчас же. Хватит.

Это было изумительное ощущение.

Сейчас, оглядываясь назад, я не узнаю женщину, которая сидела там на полу, касаясь шеи раненого. Я не узнаю ее улыбку. Я не узнаю ее глаза. Она кажется мне совершенно другим человеком.

Я погладила его по шее указательным пальцем, потом всей ладонью. Он затих и не шевелился. Подбородок у него был колючий на ощупь, сизый от двухдневной щетины. Он закрыл глаза. Я видела, как его грудь вздымается и опадает, слышала его неровное, прерывистое дыхание. Моя ладонь скользнула выше, к его щеке.

Интересно, бывала ли тут рука Марни – по утрам, когда они вдвоем лежали в постели, или во время их первого поцелуя? Я обхватила его лицо второй рукой с другой стороны и крепко сжала его в ладонях. Потом осторожно запустила пальцы в его волосы и почувствовала на корнях тонкую пленку кожного сала.

– Пожалуйста, Джейн, – прошептал он. – Хватит. Прости меня. Не обращай внимания на то, что я тут наговорил. Я это все не всерьез. Давай просто… Мы можем все это забыть. Честное слово.

– Я не могу тебе помочь, – отозвалась я. – Прости. Я просто не могу.

– Тогда уходи, – с нажимом произнес он. – Убирайся отсюда. С меня довольно. Пошла вон.

На меня неожиданно накатила ярость. Меня что, вышвыривают из этой квартиры вторую неделю подряд? Серьезно? Нет. Нет уж. Ничего подобного. Потому что теперь сила на моей стороне и решения тут принимаю я. И я не намерена никому позволять говорить мне, куда идти и что делать, а также разрешать или запрещать мне здесь находиться. И уж определенно не Чарльзу. Он высказался, теперь настал мой черед. Это мой звездный час.

Я сделала глубокий вдох.

– Никуда я не уйду, Чарльз, – произнесла я очень-очень спокойно. Он не должен видеть, что я разозлилась. Ни к чему пугать его еще больше. – Я хочу остаться здесь. И я здесь останусь.

Наверное, к тому моменту я созрела для решительных действий. И вовсе не из сострадания или неуместного человеколюбия хотела, чтобы он немного успокоился, перестал бояться. Просто не стоило нагнетать атмосферу раньше времени. Пусть в последний, заключительный миг его охватит невыносимо острый ужас.

– Ладно, – выдохнул он. – Хочешь – оставайся. Все равно я ничего не могу сделать, чтобы тебе помешать.

– Да, – отозвалась я. – Ты вообще ничего не можешь.

Он закрыл глаза.

Я знаю, хвастаться тут нечем. Да и сказать что-то в свою защиту я смогу едва ли. Я просто смотрела, как он страдает, и наслаждалась этим зрелищем. Мне нравилось, что у него вывихнуто плечо, а правая рука не действует и это причиняет ему боль. Мне нравился вид его окровавленного лба, нравилась мысль о том, что он многие часы пролежал на полу у лестницы без сознания, нравилось знать, что у него сотрясение мозга. Мне нравилась его сломанная лодыжка, распухшая щека и заплывший глаз. В таком виде он нравился мне так сильно, как не нравился никогда прежде.

Я крепко обхватила его голову обеими руками. По щекам у него струились слезы.

Тебе никогда не доводилось ненавидеть кого-то с такой силой, с какой я ненавидела Чарльза, поэтому ты не поймешь, какое торжество я испытывала в этот момент. На меня снова накатило это головокружительное чувство, это безудержное, хмельное счастье. Не ожидала подобных ощущений в его присутствии.

Я слегка передвинула руки, и он застонал.

– Прости, – прошептала я.

– Джейн… – прохрипел он.

Я перевалилась с корточек на колени, всем телом нависнув над ним, и поменяла положение рук. Думаю, он все понял. Именно в тот момент он все понял.

Я набрала полную грудь воздуха. Вдох – шесть счетов – задержать дыхание – шесть счетов – выдох – шесть счетов. Я отвела взгляд и принялась разглядывать лестницу, застланную ковровой дорожкой, кремовой с голубой каймой, и перила, покрытые лаком цвета красного дерева. А потом одним молниеносным движением повернула руки и услышала, как хрустнула, подаваясь, его шея.

Когда я посмотрела вниз, его глаза были закрыты и лицо казалось совершенно безмятежным, челюсть расслабилась, лоб разгладился. Боли больше не было.

У меня получилось. Я до самого конца не была в этом уверена.

Глава девятнадцатая

Я поспешно обернулась и сгребла свои вещи – телефон, ключи от квартиры – обратно в сумку. Потом взяла золотой ключик, который хранила у себя много лет и который позволял мне беспрепятственно проникать в эту квартиру, когда мне того хотелось, и бесшумно – не знаю, почему я вела себя так тихо; просто это казалось мне правильным – положила его в небольшую мисочку на приставном столике, к десятку других разнообразных ключей.

Я погасила свет. Потом провела по выключателю краем блузки. Мои отпечатки и так наверняка были в этой квартире повсюду, но я решила, что осторожность в любом случае не помешает. Я сняла с двери цепочку и тщательно протерла металл, пропихивая уголок кардигана внутрь каждого звена. И лишь тогда приоткрыла дверь, вытерла ручку изнутри и выскользнула в коридор.

Немного постояв в том озерце темноты, я аккуратно прикрыла за собой дверь, пока не послышался негромкий щелчок замка. И лишь тогда наконец выдохнула.

Я прошла несколько шагов по коридору в сторону соседской двери и, усевшись на пол, привалилась спиной к стене и подтянула к груди согнутые колени. Тут, на свету, было совсем не так страшно.

Вытащив из сумки книгу, я раскрыла ее на коленях. Читать я не читала – закладка торчала несколькими главами дальше, – но это подобие деятельности придавало мне уверенности. Часы негромко тикали на запястье, отсчитывая секунды. Марни не ждала меня сегодня, так что, скорее всего, не слишком спешила домой. Может, она вообще отправилась пропустить по стаканчику с кем-нибудь из друзей, или по пути домой забежала куда-то захватить навынос что-нибудь к ужину, или решила прогуляться пешком в хорошую погоду. Знать ничего наверняка я не могла, поэтому просто сидела в ожидании.

Однако, несмотря на все это, я остро ощущала, что всего в нескольких метрах от меня за закрытой дверью лежит мертвое тело Чарльза. Я без труда представляла его таким, каким он остался в моей памяти: распростертый на полу, с вывихнутой лодыжкой и свернутой шеей, непоправимо мертвый. Делая вид, что читаю, я на самом деле пыталась разобраться в себе. Я не испытывала ни грусти, ни даже намека на нее. Но и удовлетворения тоже не было. Я вообще ничего не чувствовала.

Я изо всех сил попыталась сделать вид, будто не знаю о том, что он там. Я внушала себе, что не была в их квартире – у меня ведь нет ключа, и, безусловно, я не могла туда войти, даже если бы захотела, – и что, насколько мне известно, Чарльз все так же жив и раздражающе здоров. Я заставляла себя поверить в вещи, которые были заведомой неправдой. Ты уже знаешь, что я это умела. Никакого шума в квартире я не слышала: я дважды позвонила в дверь, но мне никто не открыл, судя по всему, Марни с Чарльзом еще не вернулись, он был на работе, а она еще где-то, в супермаркете, в цветочном магазине, а может, даже в библиотеке. Я ничего не видела, просто сидела в коридоре и читала, ни о чем таком не подозревая.

Нет. Не надо улыбаться. Прекрати. Сейчас же.

Не то чтобы я не догадывалась, почему ты улыбаешься. Но если ты хочешь, чтобы я продолжала, ты должна взглянуть на все это с моей точки зрения. Я приняла необдуманное решение, если его вообще можно назвать решением. Я не рассуждала, не стояла перед выбором. Я просто сделала это. Так что не задумывайся о вещах вроде мотива и умысла, потому что у меня не было ни того ни другого. Это произошло инстинктивно.

А вот какой вопрос тебе стоило бы задать – и, если бы ты внимательно меня слушала, ты бы его задала: жалела ли я в тот момент о чем-нибудь или нет?

Так вот, пока что я не стану на него отвечать.

Если бы ты задала его, я, возможно, и сказала бы тебе правду. Но ты ведь слишком спешила осудить меня, правда?

Не суть важно. На чем мы остановились?

Я пыталась – пусть и подсознательно – снять с себя ответственность, репетируя про себя свою ложь и делая вид, что ничего не случилось.

Я скользила взглядом по открытой странице, механически водя глазами вдоль строчек, но не понимая ни слова, не вникая в смысл текста, бездумно перескакивая с одного абзаца на другой. Я переворачивала страницы и разглядывала формы букв: их изгибы, их костяки, их изломы. Не могу сказать тебе, сколько времени я так просидела, заполняя время бессмысленными предложениями и поглаживая пальцем строчки.

Наконец в конце коридора появилась Марни. На ней был застегнутый наглухо плащ с капюшоном, который она натянула на голову, в руках – тяжелые сумки. Она на ходу порылась в карманах – на свет божий показался бумажный носовой платок, затем оранжевый железнодорожный билет, – а потом подняла голову и увидела меня.

– О, – произнесла она. – Это ты.

Она остановилась в нескольких шагах от двери.

Я поднялась с пола, но осталась стоять на свету.

– Там что, дождь? – спросила я.

– Да, только что начался. – Она сунула платок и билет обратно в карман. – Я не думала, что ты придешь. Давно ждешь?

Я покачала головой и тут же вспомнила про консьержа, с которым поздоровалась, когда входила в дом.

– Около часа, – ответила я. – Меня отпустили с работы пораньше, и у меня с собой была книжка.