Элизабет Хэнд – Призраки на холме (страница 3)

Я махнула рукой в знак приветствия и неуверенно улыбнулась. Женщина тоже открыла рот, но оскалилась, как собака. Она подняла руку, в которой держала нож с длинным лезвием. Не кухонный, а охотничий нож. Без единого звука она бросилась к моей машине, широко раскрыв горящие от ярости глаза.

Потрясенная этим зрелищем, я резко нажала на газ, и машина рванула вперед.Какого черта? Я вновь круто свернула и на секунду испугалась, что врежусь в деревья, но машина мчалась дальше, подскакивая на камнях и колдобинах. В зеркале заднего вида у меня за спиной исчезала поляна, однако я успела в последний раз увидеть женщину с искаженным лицом, стоявшую посреди дороги и что-то кричавшую. Что она кричала, я не расслышала.

– Господи, – прошептала я.

Местныедействительно не любили чужаков.

Отъехав на безопасное расстояние, все еще не в силах унять дрожь, я обратила внимание на какое-то движение в кустах. Я сбавила ход и выглянула в окно. В зарослях притаился очередной черный кролик. Или это тот же самый, которого я только что видела? Трудно сказать… У меня на глазах кролик встал на задние лапы. И продолжал вытягиваться. Его тело становилось все длиннее и длиннее, тоньше и тоньше, словно состояло не из плоти, меха и костей, а из чего-то иного. И вот мне уже начало казаться, что он вот-вот порвется, как чересчур растянутая полоска пластилина. Если бы он стоял рядом со мной, кончики его ушей коснулись бы моего подбородка. Зверек посмотрел на меня немигающим взглядом глаз цвета нового пенни, а затем метнулся в лес.

Глава четвертая

Когда нечто очень странное или очевидно противоестественное встречаешь в книге, или в фильме, или на картине, сразу ясно: это что-то значит. Какой-то символ, зацепка. Предупреждение.

Однако в реальной жизни это не всегда так. Я вглядывалась в лес, пытаясь понять, куда исчез зверь. Кролик, заяц – не важно, но он словно испарился. Я сделала глубокий вдох. Странное его вытягивание, которое я видела – или мне показалось, что видела, – наверняка было игрой света и тени. Сейчас все вокруг выглядело обыденно, ветерок шевелил мои волосы, сквозь хвойные деревья падали косые лучи солнца.

Я посмотрела на телефон. Одна полоска есть, это хорошо. Никаких сообщений от Нисы. С момента, как я оставила ее досыпать, прошло всего сорок пять минут. С ума сойти, но так и было: на часах – шесть сорок семь.

И все же пора возвращаться. Пока доберусь до города, кафе уже откроется. Но здесь невозможно развернуться, не врезавшись в дерево. Да и страшновато давать задний ход на незнакомой дороге. Не говоря уж о той женщине с ножом, стоявшей на страже вниз по дороге. Нет уж, спасибо. Я открыла приложение с картами – посмотреть, куда ведет дорога.

Приложение не грузилось. Выждав минуту, я поехала дальше, продвигаясь вперед на скорости пять миль в час и буравя взглядом экран телефона. Наконец я опустила руки и бросила аппарат на пассажирское сиденье. Так и поеду дальше в надежде, что дорога продолжится по другую сторону горы или холма… или что это за место.

Отправляясь в путь, я не стала сверяться с одометром, но, думаю, проехала миль пять. По ощущениям – больше. Сегодня утром все казалось странным: расстояние, время, даже солнечный свет, теперь напоминавший скорее закат, нежели рассвет, – непрерывный алый сполох в ветвях вековых деревьев.

Въезд на частную территорию появился так внезапно, что я едва не врезалась в него – массивные кованые ворота в каменной стене, увитой диким виноградом. Стена была в приличном состоянии, хотя некогда белая краска потемнела и стала походить на серый лишайник. На фоне каменной кладки мерцали, подобно тлеющим уголькам, оранжевые плоды паслена. Ворота были открыты, с одной стороны болталась тяжелая цепь. Как и на дороге, здесь не было никаких указателей. У основания столбов сгрудились мертвые листья – опавшие этой осенью, не прошлогодний черный перегной.

Так, может, здесь кто-то живет? Может, та женщина была кем-то вроде сторожа?

Я поискала глазами какую-нибудь надпись, уведомлявшую о том, что это частная территория, какие-нибудь признаки камер наружного наблюдения. Опять-таки ничего. Разумеется, их отсутствие не означало, что за этим местом никто не следит. Все-таки женщина видела, как я сюда поехала.

Но она не стала меня преследовать. И полицию вроде бы не вызвала, по крайней мере пока. Я посидела в машине еще минуту, выжидая, не появится ли кто-нибудь на дорожке.

«Ну и ладно», – подумала я и въехала в открытые ворота.

Глава пятая

Аллея петляла сквозь коридор дубов и высоких сосен, перемежавшихся с непроходимыми зарослями рододендронов. Не знала, что они могут вырасти высотою с дом, с шишковатыми стволами и узловатыми, похожими на крысиные хвосты ветвями. В тени деревьев мне почудилось какое-то светлое пятно – клочок газеты, пластиковый пакет или, возможно, чье-то бледное лицо. Но когда я сбавила скорость, пятно растворилось в листве.

Все это должно было производить зловещее впечатление. Однако я ощущала странное, едва ли не извращенное радостное волнение, как бывало, когда я садилась за ноутбук писать.Вот-вот что-то случится. Случится благодаря мне.

После встречи с хозяйкой трейлера дорога все время шла в гору. Теперь же верхушки деревьев разомкнулись, обнажив широкий небесный простор. Закатные цвета сменились бледной синевой. Я открыла окно и вдохнула запах умирающей листвы, раздавленных желудей, земли, еще не замерзшей, но достаточно холодной, чтобы хранить тайны – тайны, которыми она поделится с приходом весны лишь с подходящим человеком.

Вот-вот что-то случится…

Отзвук женского голоса застал меня врасплох. Я бросила взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида. Ниса рассказывала, что я иногда разговариваю во сне. Неужели я произнесла это вслух?

Нет, конечно. Я бы заметила.

Впрочем, все писатели разговаривают сами с собой. Особенно драматурги. Такая у нас вредная профессия. В голове столько голосов, что жаждешь услышать слова. Для меня это было самой волшебной минутой в театре – первое мгновение во время читки, когда актер исчезает и уступает место персонажу. Это мгновение превращения всегда напоминало экстаз, ритуал пресуществления.

– Или одержимость, – возразил мой друг Стиви Лидделл, когда я попыталась описать ему это ощущение. – Ты как будто не оставляешь актеру выбора. Будто это какая-то магическая чепуха, происходящая благодарятебе.

Уж кто бы говорил! Уж точно не человек, когда-то смешавший трупы ядовитых гусениц с белладонной, проводя ритуал, чтобы помешать сопернику получить роль в региональной постановке «Уринтауна»[3]. Как ни странно, сработало, так что мне даже нечего было ему возразить.

Однако я точно знала, что не произносила ничего вслух, пока ехала по рододендровым зарослям. Я ощутила легкое беспокойство. Эти слова Стиви, ободержимости, вновь вернули меня к воспоминаниям о Мэйси-Ли Бартон. Что бы ни воображали некоторые, в случившемся не было ни капли моей вины. Иногда, поздно ночью, я думала иначе, но солнце и кофеин прогоняли мрачные мысли. Я не сводила взгляда с дорожки перед собой, твердо решив, что ничто не испортит радость, раздувающуюся, словно воздушный шар, по мере того, как я ехала дальше.

«Дело в пьесе, – думала я, – в моей новой пьесе. Теперь все иначе. Наконец мне выпал второй шанс».

Глава шестая

Я нашла «Эдмонтонскую ведьму» в лето перед пандемией, когда приехала на выходные к друзьям в округ Патнэм. Все утро мы болтались по гаражным распродажам и антикварным лавкам, перебирая старые книги и журналы. К середине дня руки у меня покрылись пятнами типографской краски и слоем пыли. Не отыскав ничего интересного, мы уже готовы были сдаться и отправиться восвояси, пока не прошли мимо подъездной дорожки с выставленными на ней коробками ветоши и табличкой «ДАРОМ».

– Стоять! – закричала я.

– Это барахло, которое не удалось продать на гаражной распродаже, – сказала моя подруга Лорен. – Поверь, Холли, даже тебе оно не пригодится. Это просто мусор.

И все-таки мы остановились. Лорен оказалась права – сплошной мусор. Безголовые куклы Барби, пластиковые рождественские украшения, стеклянные банки без крышек. Картонная коробка, забитая испорченными учебниками и кучей дискет. Я едва удостоила все это взглядом, но тут кое-что привлекло мое внимание: большая стопка листов, скрепленных в рукопись. Я взяла в руки сухие, пожелтевшие, но еще целые страницы.

«ЭДМОНТОНСКАЯ ВЕДЬМА»

УИЛЬЯМ РОУЛИ, ТОМАС ДЕККЕР

И ДЖОН ФОРД

Поначалу я приняла это за чью-то курсовую, когда-то давным-давно напечатанную на старомодной печатной машинке. Но полистав рукопись, поняла, что передо мной пьеса начала семнадцатого века. Я снова глянула на имена на титульном листе. Первые два я не узнала, но «Джон Форд» показался мне знакомым. Драматург эпохи короля Якова, наиболее известный своей трагедией «Как жаль ее развратницей назвать».

Я обожала ведьм, поэтому сунула пьесу в сумку, привезла ее с собой в город и спустя несколько дней прочла.

Хотела бы сказать, что «Эдмонтонская ведьма» – потерянная жемчужина, но мне она показалась чушью. Женоненавистническая мешанина якобитской мелодрамы, несмешных грубых шуток, трагической любви – и все это с участием двоеженца, который убивает одну жену, чтобы получить более богатое приданое второй.