Элизабет Говард – Застывшее время (страница 58)

– И много будет народу?

– Приедут наши соседи, Элмхерсты. А теперь расскажите о себе – я хочу знать все до мельчайших деталей.

Ему действительно было интересно, а не просто любопытно, как его матери, и потому Луиза отважилась пуститься в весьма занимательное (по его мнению) описание своего семейства. К примеру, она блестяще спародировала своих двоюродных бабушек, чем вызвала его неподдельный смех. Еще она рассказала про дядю Рупа, на что он искренне посочувствовал, и об уроках с Полли и Клэри – «разумеется, до того, как я выросла». О кулинарной школе, о своей близкой подруге Стелле и снова о горячем желании присоединиться к репертуарному театру в Девоне, «если бы только родители отпустили!».

– Они хотят, чтобы я научилась печатать и выполняла какую-нибудь скучную работу для пользы дела, – заключила она. – Хотя кто знает, может, и позволят – все-таки последний год…

– Пока вам не исполнится восемнадцать?

– Откуда вы знаете, сколько мне лет?

– Спросил у Гермионы, она сказала, что вам всего семнадцать.

– Семнадцать с половиной, – уточнила она, чувствуя всю ничтожность своего возраста.

– И какие замечательные семнадцать с половиной! – отозвался он.

Она захотела посмотреть картины, повернутые к стене.

– Вам они не понравятся: ничего современного, новаторского. Просто я пишу легко – на многих это производит впечатление, и люди платят за них приличные деньги.

Портреты женщин чем-то напоминали тот, что она видела у Гермионы: в вечерних платьях, большей частью в драгоценностях, они сидели в огромных позолоченных креслах или грациозно опирались на софу, на лицах играла легкая тень улыбки. Луиза не знала, что и сказать. Впрочем, две из них выделялись из общего ряда, хотя Майкл не стал заострять на них внимание. На одной была изображена очень привлекательная девушка в костюме для верховой езды, на второй – юноша в голубой рубашке в клетку, поразительно красивый, в манере сказочного фавна. Трудно сказать, чем эти картины отличались от остальных; разве что помимо идеализированной, немного неестественной красоты, девушка выглядела глуповатой, а юноша – дерзким. Воспитанная мисс Миллимент, Луиза привыкла считать, что качественная живопись написана давно ушедшими мастерами. До этого ей ни разу не приходилось видеть современную работу, не говоря уже о личном знакомстве с художником – за исключением дяди Рупа, конечно же. С другой стороны, она только сейчас поняла, что принимала дядины работы как должное, вне критики.

– Вижу, вам не нравится, – прервал ее размышления Майкл. – Дешевые и вульгарные – как я сам.

– Вы серьезно?

– Абсолютно! Я второсортен, что, впрочем, не так уж плохо; большинство было бы и этому радо.

– А вы – не большинство?

– Нет, конечно! Я так же необычен, как и вы.

Она нерешительно взглянула на него, пытаясь понять, не смеется ли он над ней.

– Милая Луиза, я нисколько не смеюсь над вами. Вы не устаете меня удивлять: знаете Шекспира наизусть, не боитесь бомб и… не знаю, все, что угодно! С первого взгляда я понял, что вы – особенная, и не ошибся!

Она не успела ответить – прозвучал гонг, и Майкл поднялся.

– Пора одеваться, – пояснил он. – Я покажу вам комнату.

Они прошли по коридору мимо главной лестницы и свернули в следующий.

– Ванная в конце коридора, если хотите – еще есть время. Я приду за вами через полчаса.

За эти выходные Майкл сделал два ее карандашных рисунка, вывез покататься верхом (он оказался блестящим наездником: у него даже имелись кубки различных соревнований, включая «Олимпию» и «Ричмонд»); играл с ней в шарады – без особого таланта, зато весьма раскованно и с явным удовольствием; играл на пианино со слуха и пел всякие милые песенки вроде «Не отдавайте дочь на сцену, миссис Уортингтон». При этом он никогда не переставал восхищаться ею, что бы она ни говорила и ни делала. В понедельник утром он посадил ее на поезд, поцеловал в щеку и велел писать.

– А сам-то он какой? – допытывалась Стелла на следующих выходных, выслушав восторги Луизы.

– Ну я же все рассказала!

– Ничего ты не рассказала – просто перечислила, чем вы занимались. Видимо, тебя так поразило величие и пышность, гонг к ужину и все такое, что ты ничего интересного и не заметила. Как он выглядит?

Луиза призадумалась.

– Забавно… Если бы я описала его внешность, ты бы решила, что он скучный, но это совсем не так – он страшно обаятельный!

– Продолжай.

– Ну… Волосы русые, не особенно густые. Думаю, рано облысеет. Конечно, он уже и так немолод – тридцать два года как-никак. Глаза бледно-голубые, скорее даже сероватые, но взгляд очень прямой и жесткий. Довольно крупный лоб…

Тут Луиза примолкла: у Майкла намечался второй подбородок, и ей почему-то не хотелось об этом упоминать.

– Нос маленький, – добавила она.

– Прямо вижу как живого, – фыркнула Стелла.

– Очень приятный голос; пожалуй, это в нем самая выдающаяся черта.

Воцарилось молчание.

– Думаешь, я слишком зацикливаюсь на внешности? – спросила Луиза, заняв оборонительную позицию.

– Нет. Каждый человек должен обращать внимание на то, что перед ним; главное – как он это воспринимает. Расскажи мне о его родителях.

Тут Луиза оживилась и в красках живописала первое впечатление о хрупкой леди на софе, которое впоследствии развенчивалось с каждым днем.

– Очень властная особа. Придумывает и сама делает украшения и много всего другого. Раньше лепила горшки, тарелки, но из-за больного сердца пришлось бросить. На Майкла она надышаться не может. Мне кажется, для нее он – свет в окошке.

– А муж?

– С ним она мила и приветлива, он ее явно боготворит. Впрочем, он почти все время работал у себя в кабинете, я видела его лишь за столом. Ко мне ужасно добр. Знаешь, бывают такие люди: выяснят, чем ты интересуешься, и стараются поддерживать разговор на эту тему. И еще он знает все на свете. И так не только со мной: когда к ужину приехали гости, он взял на себя заботу о двух девушках, которые ужасно заробели в обществе Ци.

– Кого?

– Так все зовут леди Циннию. А вот молодые люди ее просто обожали, вечно толпились вокруг.

– Похоже, она не любит женщин, – заметила Стелла.

– Да, пожалуй.

– В таком случае берегись.

– Она пригласила меня снова.

– Ради Майкла, наверное. Это вовсе не значит, что ей нравишься ты сама.

– Может, ты и права…

Это прозвучало столь безутешно, что Стелла засмеялась и обняла Луизу за плечи.

– Не грусти! Все это ерунда, ведь самое главное – стать знаменитой актрисой, не правда ли?

– Ох, перестань! Мне даже этого не позволят! Заставят выполнять какую-нибудь скучную работу, а там уже поздно будет! Мне кажется, всю свою жизнь я топчусь на месте – и вот, когда на горизонте забрезжил шанс, проклятая война все испортила!

– Многим не дано заниматься любимым делом во время войны.

– Неправда! Вот мой отец, к примеру, с большим удовольствием налаживает оборону аэродрома. Ему совсем неохота возвращаться домой и разбираться с лесопилкой. И потом, я уверена, многим нравится воевать. Я знаю, ты считаешь меня эгоисткой… Я только хочу сказать, что большинство ничем не лучше – просто у них совпали интересы, вот и все.

Чем дальше она рассуждала, тем хуже ей становилось. Вот сейчас Стелла скажет, что тысячи людей, оставшиеся без крова, вряд ли с ней согласятся, поэтому Луиза быстро добавила:

– Конечно, я понимаю, как мне повезло по сравнению с остальными, и все же от этого не легче, только чувство вины мучает.

– Ладно, – спокойно отозвалась Стелла. – Давай вернемся к Моцарту.

– Только медленные. Ты же знаешь, другие я не умею.

Целое утро они провели, играя на двух пианино. Ни одна не была особенно талантлива, но музыка доставляла им большое удовольствие. Стелла лучше читала с листа и готова была браться за работу без подготовки, а Луиза не практиковалась месяцами, однако обе прощали друг другу промахи, останавливались и начинали заново, пока совсем не замерзли – огонь в камине еле тлел, все тепло уходило в трубу (не зря бабушка всегда играла в митенках).

Стелла обожала гостить chez[18] Казалет, утверждала, что в деревне жить лучше, чем «в коробке» – довольно несправедливое описание родительской квартиры. Что ей на самом деле нравилось, так это отсутствие у членов семьи интереса к делам и мыслям друг друга. Никаких перекрестных допросов, никаких дотошных «вскрытий» каждого их с Питером движения – настоящего или воображаемого. Как бы ей хотелось иметь собственное жилье! Если бы Луиза присоединилась к ней у Питмана, они могли бы снимать квартиру на двоих и работать где-нибудь вместе: в Министерстве информации, на Би-би-си или еще где. Однако Луиза упорно цеплялась за идею стать актрисой за год – точно так же, как Стелла отказалась поступать в университет, – она снова и снова повторяла, что не желает быть отрезанной от происходящего. «Я хочу участвовать в войне», – говорила она. В конце концов отец сдался – не потому, что она была права, уточнил он, а потому, что ей пора начинать учиться на собственных ошибках. Обо всем этом Стелла рассказала Луизе, и та заметила, что все родители одинаковы – вечно усложняют жизнь, как только у тебя появляется собственное мнение.

– Жаль, что мы не можем поменяться родителями, тогда бы желания у всех совпали.

К ее удивлению, глаза Стеллы наполнились слезами, и она вдруг порывисто обняла подругу. Как хорошо, когда она у меня гостит, подумала Луиза. Хотя она ждала, что будет скучать по Майклу, время, проведенное с ним, очень быстро подернулось дымкой нереальности, так что она сама уже едва верила собственным воспоминаниям.