Элизабет Говард – Застывшее время (страница 21)
Иногда говорили о том, как здорово, что они встретились, и Стелла приводила в пример других девушек, ужасно скучных, по ее мнению, и даже перечислила семь стадий дебютантки:
– Сперва все такие заядлые наездницы с блестящими румяными личиками, в твидовых пиджаках, рассуждают об охоте и копытах. Затем жеманятся, затянутые в тюль и кружева; маленькие жемчужные ожерелья и тугая завивка. Потом в белом атласе сияют и рыдают на собственной свадьбе. Затем в кашемировом костюме держат на руках отвратного младенца, жемчуга уже покрупнее, – а, да, забыла первый выход в свет с этими идиотскими перьями в волосах и в длинных перчатках. Потом, уже заметно разжирев, в сложносочиненной шляпе на выпускном ребенка. И наконец, совершенно увядшие, в бежевых кружевах на первом балу дочери… – Все это изображалось в лицах, с характерной мимикой; жестами обрисовывались соответствующие одеяния, пока Луиза не обессилела от смеха.
– Генриетта не так уж плоха, – возражала она.
– Да брось! Она спит исключительно на спине, чтобы лицо оставалось гладким.
– Ты-то откуда знаешь?
– Мэри Тейлор рассказывала: у той вечно кошмары, и Мэри приходится ее будить.
– Ну, есть еще Ангельские Близнецы.
Анжелика и Кэролайн Редферн были похожи как две капли воды: пепельные блондинки с бархатными карими глазами и длинными, изящными ногами. В школе они считались шикарными.
– А, эти! Они производят впечатление только вдвоем – как парные статуэтки для коллекционера имеют бо́льшую ценность, чем поодиночке.
Отсмеявшись, Луиза отметила, что Стелла балансирует на грани самодовольства.
– Мы-то сами тоже не подарок.
– А я и не утверждала обратного! Зато мы стараемся чего-то добиться, растем над собой.
Почему-то за Стеллой всегда оставалось последнее слово. Кстати, и за Норой тоже. Видимо, я просто слабохарактерная, начала сомневаться Луиза. Да ну, глупости! В то же время она понимала, что Стелла – ее лучшая подруга, и поскольку, в отличие от нее, ни разу не училась в школах и пансионатах, это был новый увлекательный опыт, который омрачала лишь мысль о предстоящей разлуке: Стелла планировала остаться и завершить обучение.
– Хотя кто его знает… Вообще-то я ненавижу готовить и не собираюсь заниматься домашней работой. Да и что толку учиться, как разговаривать со слугами, если скоро их вообще не будет?
– Не говори глупостей! Слуги всегда будут!
– Неа. Они уйдут заниматься какой-нибудь военной работой и не вернутся. Ты бы вернулась?
– Это другое дело.
– Ты рассчитываешь на старую классовую структуру общества.
– Ну и что? Она же существует.
Однако тут Луиза нечаянно затронула новую, доселе скрытую «жилу»: Стелла пустилась рассуждать о политике.
– На чем, по-твоему, основана классовая структура? Людям не дают возможности получить хорошее образование – в результате они способны выполнять только тяжелую, монотонную работу – либо рассчитывают на тех, у кого есть призвание, типа медсестер – те все равно будут заниматься любимым делом, как бы скудно ни платили. Вот так бедных, малообразованных людей и держат на своем месте, не давая никуда расти.
Они лежали валетом на постели, завернувшись в одеяла, и поедали шоколадные конфеты. Какое-то время обе молчали. За окном бушевала непогода: барабанил дождь, пронзительно завывал ветер, словно в такт хаотичным мыслям Луизы.
– Ты никогда об этом не задумывалась, да? – спросила Стелла.
– С этой стороны – нет.
– У тебя в семье не обсуждают такие вещи?
– Да не особенно. – Луиза вспомнила, как отец ругался на лентяев, не умеющих работать. – Папа однажды рассказывал, что во время всеобщей забастовки водил автобус.
Стелла лишь рассмеялась.
– Вот я и говорю – консерватор до мозга костей.
– А мама работала в Красном Кресте и еще в благотворительных обществах.
– Благотворительность – лишь очередной способ удерживать людей в самом низу социальной лестницы.
Луиза умолкла. Речи Стеллы ее изумляли. Ей не хватало ни знаний, ни опыта, ни логики, чтобы возражать, отрицать или добавить что-то свое.
Позже, когда они почистили зубы и легли и к ним заглянула мисс Реннишо пожелать спокойной ночи (оказывается, на дорогу упало дерево), Луиза спросила:
– Но если ты не хочешь, и никто другой не станет, кто же тогда?..
И Стелла сразу поняла, что речь идет о домашнем хозяйстве.
– Не знаю. Наверное, никто. Да и вообще, бо́льшая часть домашней работы бессмысленна – смотри, сколько времени мы тратим на ненужную полировку серебра.
Ответ Луизу не удовлетворил, однако она не стала возражать, не будучи уверенной в теме. Все это было так ново, так интересно и волнующе, что она решила разузнать побольше, только вот у кого?
Обе планировали уехать домой на выходные, но в пятницу Луизе позвонила мать.
– Боюсь, выходные откладываются: бабуле внезапно стало плохо, и я везу ее в больницу.
– А что случилось?
– Я же сказала – плохо себя чувствует. В последнее время она стала забывчивой, а теперь вообще утратила связь с реальностью, и слуги с ней не справляются, так что я перевожу ее в лечебницу возле Танбридж Уэллс: мне говорили, там очень хороший уход. Папы тоже нет – ему никогда не дают отпуск, так что давай перенесем на следующие выходные.
– Но я могу спокойно остаться дома и без тебя! К тому же вряд ли это займет больше одного дня.
– Боюсь, что больше: сперва нужно съездить во Френшэм забрать ее от тети Джессики, затем отвезти в лечебницу, потом закрыть ее дом в Лондоне, разобраться с бедной Брайант – та практически на грани нервного срыва. Бабуля заказывает безумное количество еды для званых ужинов, а потом никого не зовет, поскольку никого уже не помнит, и в результате винит во всем бедную Брайант.
– Боже правый! Да она совсем с катушек съехала!
– Она просто сбита с толку, – возразила мать с нажимом.
Когда Луиза рассказала обо всем Стелле, та предложила:
– Может, тебе поехать к нам? Только мне нужно спросить разрешения.
Так и получилось – после долгой возни и суеты. Сперва мать Стеллы дала согласие, а потом мисс Реннишо заявила, что надо получить разрешение от матери Луизы. Последняя потребовала телефон миссис Роуз…
– Господи, ну зачем все это? – воскликнула Луиза. – Почему они обращаются с нами как с детьми?
– И не говори. А если бы мы были мальчиками, то через год уже считались бы годными ехать во Францию и умирать за нашу родину. Ну я, по крайней мере. – Стелла в свои восемнадцать была на год старше Луизы.
– А твоя семья часто говорит о политике? – спросила Луиза в поезде.
– Они говорят обо всем на свете; они так много болтают, что им не хватает времени выслушать ответ, а потом жалуются, что никто никого не слушает. Не переживай – мы найдем чем заняться.
Роузы жили в просторной, темной квартире на Сент-Джонс-Вуд. Лифт, похожий на клетку, издавал при движении загадочные звуки. Дверь украшал цветной витраж с железной решеткой. Им открыла низкорослая приземистая женщина. Вид у нее был такой, словно ей все надоело, и она от этого безумно устала: черные глаза с темными кругами и поджатые в трагическом смирении губы. Завидев Стеллу, женщина улыбнулась и энергично похлопала ее по спине, затем поцеловала.
– Это тетя Анна, – представила ее Стелла. – А это моя подруга, Луиза Казалет.
– Все наоборот! Сколько раз тебе повторять: представлять надо младшего старшему! – Из глубин мрачного коридора, тянувшегося, казалось, бесконечно, возникла мать Стеллы.
– Совсем ребенок, – пробормотала тетя Анна и, кивнув Луизе, удалилась.
– Как поживаете, Луиза? Я так рада, что вы составите компанию моей девочке. Стелла, проводи Луизу в ее комнату. Обед через четверть часа, и папа тоже будет.
– Это означает «не вздумай опоздать», – вполголоса пробормотала Стелла. – Ты заметила, что они почти никогда не говорят прямо?
Тем не менее она быстро переоделась и торчала в дверях, пока Луиза собиралась.
– Твоя мама – француженка?
– Нет, ну что ты! Она из Вены.
– Фантастическая красавица!
– Я знаю. Пойдем, папа уже пришел, слышишь – хлопнула входная дверь.
Они прошли в большую гостиную, забитую разной мебелью: мягкими креслами, диванами, книжными шкафами со стеклянными дверцами. Почетное место занимал рояль. Целая стена была увешана огромными позолоченными зеркалами; перед ними на столиках с мраморной поверхностью стояли бюсты Бетховена и еще кого-то. Высокие окна полускрыты темными бархатными занавесями, из-под них выглядывали изысканные кружева белого тюля. В сгущающихся сумерках мерцало пламя в камине. В комнате было очень жарко. Стелла взяла ее за локоть и, лавируя между креслами, провела в дальний угол, где стояли миссис Роуз и ее муж-коротышка.
– Папа, это Луиза.
Пожимая гостье руку, он сделал замечание: