Элизабет Говард – Смятение (страница 68)

Ужин в обеденном зале, где были такие громадные окна и такой высоченный потолок, что в нем никак не могло быть тепло. Они сидели за столиком, на котором стояла одна гвоздика в окружении листьев папоротника, и ели консервированный томатный суп, холодную ветчину с картошкой и маринованной свеклой, на десерт предстояло выбирать между яблочным пирогом и сливовым пудингом. Майкл утверждал, что на завтрак в этой гостинице кормят лучше всего. Зал был наполовину заполнен флотскими и другими, кто, по словам Майкла, ожидает полночного парома. После ужина они прошли и сели в другом громадном зале, где (после длительных периодов ожидания, пока подадут) можно было выпить кофе, чаю или джин с тоником. Они взяли кофе, и Майкл рассказывал про свой новый корабль, а она думала о том, как Хьюго звонит на Гамильтон-террас и выясняет, что ее там нет. Ей удалось оставить записку для Полли с Клэри, в которой она написала, что Майкл неожиданно настоял на ее отъезде вместе с ним в воскресенье, что Хьюго тоже пришлось уйти, но он будет звонить, и, пожалуйста, кто бы из них ни снял трубку, пусть объяснит ему, куда она подевалась, хорошо? Все же лучше, чем ничего: она знала, что Хьюго поймет, что она не хотела уезжать, а если он будет знать, где она, возможно, он напишет ей хотя бы одно письмо, пусть она и не сможет на него ответить.

Она кое-как скоротала вечер, делая вид, будто исполняет роль в довольно утомительной пьесе, и заметила с чем-то вроде подлинного интереса, что Майкл воспринимает ее игру, словно бы это и не игра вовсе. Он считал, что ей так же интересно все, что имело отношение к его кораблю, как и ему самому, а потому, подумала она, был бы весьма удивлен, если бы это нагоняло на нее скуку. К тому времени, когда надо было ложиться спать, он стал куда меньше похож замашками на школьного учителя, в целом стал радушнее и откровеннее. Было исполнено обычное представление в постели, однако вместо изначального отвращения она решила и дальше играть, выяснив при этом, что в таком случае ей вовсе ничего не надо чувствовать. Зато потом, когда она могла позволить себе ощутить одиночество, поскольку он спал, вал тоски по дому, страстной тоски по Хьюго накрыл ее с головой. В ушах у нее звучал его голос, тот, что услышала она в первый день: «Послушайте, а вы и в самом деле душераздирающе прекрасны…», «Чего бы мне сейчас и впрямь хотелось, так это лобстера». Она вспоминала тот день, когда он принес стол и они целый день потратили на то, чтобы вместе отполировать его настоящим пчелиным воском, и тот день, когда он отыскал стеклянный купол с цветами: «Свадебный букет мисс Хэвишем[58], – вскричал он, – мы просто должны это взять!» Его добрую заботу о ней, когда сунула помазок для смазывания горла слишком глубоко, ее затошнило и было до того мучительно… Никто в жизни не был к ней так добр: мама всегда следила, чтобы за нею был должный уход, однако обычно, когда болезнь проходила, наставляла, что, если бы Луиза была менее беззаботна, она бы, возможно, и не подцепила никакой гадости, отец всегда навещал ее, когда болезнь укладывала ее в постель, – и, насколько она помнит, такое внимание никогда не вызвало в ней признательности, ей даже как-то неловко делалось… Зато Хьюго сидел рядом, когда она проснулась ночью, после того как часами читал ей – ту совершенно замечательную книгу о том, как простой человек стал римским папой, очень интересное изложение личной фантазии писателя, как сказал тогда Хьюго, рассказывая ей о странном авторе, назвавшемся Бароном Корво[59]. Он отыскал «Адриана Седьмого» на каком-то книжном развале, он всегда находил книги (среди них никогда не попадались те, о каких она хоть что-нибудь слышала), приносил их домой и читал ей отрывки из них. Потом зазвучало его признание в любви к ней: «Вы существо, которое я люблю больше всех, кого я только встречал», – он произнес это дважды, второй раз в их последние секунды вместе. А потом – «Какая-то дьявольская неразбериха, правда?». До того он никогда не влюблялся, он признался ей в том однажды, когда помогал ей мыть голову. «Мне нравились девушки, и порой я даже думал, что они куда как не просты, но чувства мои к ним были весьма мелкими».

«Ты яблоками пахнешь», – сказала она ему однажды вечером, когда они лежали вместе, и сейчас она вспоминала, как после его ухода бросилась на кровать, на которой она спал, и, уткнувшись в подушку, уловила тот же самый – тонкий запах. Каждую ночь в такие часы она жила с ним и когда наконец засыпала, то держала свою руку, представляя, что это его.

Жуткий и бесцельный порядок проживания в гостинице в полном безделье установился быстро. В последующие недели она выбиралась на одинокие – и обычно под дождем – прогулки, обедала в одиночестве с книгой, иногда (оттого, что, несмотря на безделье, ощущала непреходящую усталость) поднималась в номер и лежала на кровати, плакала, а потом засыпала. До ужина то на одном корабле, то на другом собирались выпить: она неловко спускалась по осклизлым железным лестницам, вделанным в стену дока, на покачивающиеся палубы боевых кораблей, старый переоснащенный эсминец Майкла или на один из стоявших рядом фрегатов. Дальше спускалась по трапам в кают-компании разных размеров, но непременно пахнущие дизельным топливом, сигаретным дымом и влажными мундирами. Потом обратно в гостиницу на ужин, меню которого она очень скоро знала наизусть. Вечерами Майкл рисовал: офицеров-сослуживцев, иногда их жен, если те задерживались на день-другой, и никогда ее. Из ночи в ночь он утверждался в обладании ею, похоже, без особого удовольствия – скорее необходимый ритуал.

Прошел весь январь: Хьюго не написал. По выходным, когда не было выходов в море, Майкл отправлялся пострелять в поместье по соседству. Владелец, с кем они еще в школе учились, ушел на войну, но дал распоряжение своему агенту позаботиться о Майкле, если тому вздумается поохотиться. Она познакомилась с агентом, Артуром Хаммондом, однажды вечером, когда тот привез Майкла после дневной охоты. Это был вежливый, смуглый меланхолик со старомодными обвислыми усами. Луизе он понравился. А тот сказал, что его жена вот-вот родит ребенка, что удивило ее: на вид мужчине было, по меньшей мере, лет пятьдесят. Она сочла это детским представлением, но такого рода мысли посещали ее часто. Последние несколько недель жизни в гостинице с Майклом превратились в проживание ребенка со взрослым (Майкл тоже, судя по всему, переменился, или, наверное, она впервые разглядела его), почти все их поведение и разговоры были невразумительны, а потому занудны: он, казалось, командовал ее жизнью, а она была слишком несчастна, чтобы выражать сомнение или противиться.

Так что, когда однажды вечером он, вернувшись с трудной дневной охоты, сказал, что Артура вызвал в Лондон его работодатель, отпуск которого был чересчур краток, чтобы позволить заехать на Англси, а Артур беспокоится о жене, оставляя ее одну на ночь, и спрашивает, не будет ли Луиза столь ужасно любезна, чтобы побыть с ней, она просто в ответ спросила, считает ли Майкл, что ей следует поехать.

– Да, думаю, следует. Бедный малый весь вне себя от беспокойства. Жена его родила, но, кажется, она себя не очень-то хорошо чувствует.

– Хорошо. Разумеется, я поеду. – Она стала было говорить, что не очень-то много понимает в младенцах, но замолчала.

– О, отлично! Ты давай быстренько наверх, дорогая, собери то, что тебе понадобится на ночь, а ему скажу. Он звонит по телефону соседу ее матери. Если дозвонится, то, как он уверяет, она завтра приедет. Но поторапливайся, потому что ему придется тебя отвезти, а потом обратно ехать, чтобы успеть на поезд.

Спустя десять минут она сидела рядом в Артуром в машине, катившей по темным узким извилистым дорогам.

– Ребенок родился преждевременно, и у нее что-то вроде лихорадки, понимаете. Очень подавлена. Не знаю, что это. Но врач придет завтра. И мама ее приезжает, так что это всего на одну ночь. Вы ужасно добры, должен признаться.

– Я не очень-то много знаю про маленьких детей, – призналась она.

– Я вообще о них ничего не знаю, – сказал он. – Женился довольно поздно. У нее это первый.

– Как ее зовут?

– Мафаня.

Он остановил машину у больших железных ворот, перекрывавших подъезд к дому. Без света фар все скрывалось в кромешной тьме, и Артур, взяв Луизу за руку, провел через калитку и вывел на небольшую веранду. Входная дверь вела прямо в гостиную с горящим камином, поленья в нем почти выгорели, но было светло от небольшой лампы на скамейке. Когда они вошли, из очень больших, высотой почти до потолка, дедушкиных часов послышалось какое-то жужжание, после чего на них пробило положенные четверть часа.

– Она наверху, – сказал Артур.

Луиза пошла за ним по крутой узкой лестнице, которая вышла на квадратную площадку, на которой едва хватало места им обоим. Дверь налево была распахнута, и он вежливо постучал, прежде чем они прошли в спальню, почти вся мебель которой состояла из старинной двуспальной кровати с латунными набалдашниками, освещала комнату другая лампа, стоявшая на полу рядом с кроватью.

– Мафаня, я привез Луизу. Она останется с тобой.

Девушка, лежавшая спиной к двери, резко, беспокойно повернулась к ним лицом.