Элизабет Говард – Смятение (страница 50)

– Было так смешно, пап, все, о чем нас спрашивали, мы либо никогда не получали, вроде школьного аттестата, либо и не могли бы получить, вроде справки с последнего места работы. Когда Клэри сказала, что она писатель, они просто пропустили это мимо ушей. Но там была громадная очередь, и они сказали, что ВЖВ и без того уже укомплектованы почти полностью. От этого как-то легче стало, если честно. Я не хотела уходить от… ни от кого.

– Так, и что же дальше?

– Ну, Клэри говорит, что есть сотни скучных мест для работы. Уверяет, что Лондон попросту битком набит машбюро, так что, полагаю, мы окажемся в одном из них. Потом, если нам страшно повезет, нас попросят временно поработать секретарями, потому как штатные загриппуют или еще что-нибудь, ну а потом, в случае успеха, станем чьими-нибудь постоянными секретарями. – Последовала пауза, после которой она прибавила: – Арчи говорит, что мне надо попытаться попасть в художественную школу. Там есть вечерние классы. Я буду не постоянной учащейся, а только по вечерам ходить. Но я еще не решила, к тому же не знаю, нужно ли жить в определенном районе Лондона, чтоб тебя допустили.

– Мысль представляется здравой, – сказал он. И пожалел, что сам не додумался до этого.

– Это было бы всего два вечера в неделю, – сказала она. – Остальное время я была бы дома с тобой.

– Как раз об этом я хочу поговорить с тобой.

– Ой, пап! Мы уже говорили об этом.

– Да, но недостаточно. Я подумал и пришел к выводу, что на самом деле идея эта не годится. Тебе следует быть со сверстниками. Плюс к этому мне, возможно, придется проводить одну-две ночи в неделю в Саутгемптоне, так что меня в доме даже не будет, а мне и подумать неприятно, что ты в нем останешься совсем одна.

– Со мной все будет в порядке.

– Есть и еще одно, – на ходу придумывал он. – Я серьезно подумываю о том, чтобы закрыть дом. Для меня он слишком велик, а даже и для нас двоих. И если я стану на каждые выходные уезжать в Хоум-Плейс и на две ночи в Саутгемптон, то на самом деле было бы лишено смысла содержать дом.

– О! Но куда же ты денешься, пап, в те ночи, которые тебе надо будет проводить в Лондоне?

– Могу здесь остановиться. Или, может, маленькую квартирку сниму. Но, – продолжил он с отвагой хитреца, – если мне понадобилось бы еще и о тебе заботиться, то все стало бы сложнее. Ну ты понимаешь: квартира побольше… – Ему было видно, что он брал верх: ей открывалась возможность заниматься тем, чем, он знал, ей хотелось, не чувствуя себя при этом эгоисткой.

– Я вот о чем думаю, пап, – заговорила она, стараясь, чтобы слова ее звучали обдуманно и выверенно, – это тебе нужно чаще выбираться из дому. Побольше встречаться с твоими сверстниками, – чинно закончила она.

Суть последней фразы еще раньше внушалась (с большей или меньшей деликатностью) ему другими и в большинстве случаев сводилась к тому, что ему следует снова жениться, – такое вмешательство в его личную жизнь (того хуже, если прикрывалось оно общими рассуждениями) всегда вызывало в нем раздражение и негодование. Потом он глянул на дочь. В ней не было коварства… или, скорее, ее коварство скрывало радость от предстоявшей жизни вместе с Клэри и Луизой, которая была до того прозрачно скрытой, что сводилась к тому же самому. Она не о нем беспокоится, думал он с болью и облегчением, она лишь говорит то, что, по ее мнению, полагалось бы говорить взрослым.

– Я пошутила, – сказала она. – Однако нам такое говорят, и Клэри говорит, что иногда и нам следует так же высказываться для разнообразия. Но всерьез о том не думать, милый папа.

– Ладно, но однажды ты влюбишься и выйдешь замуж, Полл. И тебе обязательно надо общаться с людьми, чтобы выбрать подходящего.

Он заметил, как легкий румянец занялся у нее на челе. И сказал:

– Пойдем поужинаем.

Когда они спускались по небольшой лестнице в обеденный зал, она произнесла:

– По-моему, мои шансы выйти за кого-то замуж чрезвычайно малы. По-настоящему.

– Ты так думаешь? – отозвался он. – Ну, а я – нет.

На следующей неделе они с Клэри съехали, и без них дом, казалось, сделался невыразимо угрюмым, однако он был уверен: Сибил согласилась бы, что он поступил правильно. В какой-то мере принять такое решение было легче, а вот решить, закрывать ли дом, – гораздо труднее. Вероятно, это было бы разумно, однако любой другой вариант казался ему таким предприятием, да еще и таким неблагодарным, что он не был уверен: сможет ли он взяться за него. Оборвется еще одна связующая с нею ниточка, потому как он был вполне уверен: если сейчас он дом покинет, то после войны ему незачем будет в него возвращаться. Как часто повторял он мысленно эту фразу! Много лет то было целью, к какой стремились все: время, когда наступит новая жизнь, когда воссоединятся семьи, когда демократия настолько возобладает, что будут исправлены довоенные социальные несправедливости. Дети всех классов станут получать более полное образование, национальная служба здравоохранения станет печься о здоровье каждого, тысячи новых домов с подобающей системой водоснабжения и канализации будут построены, казалось, когда наконец-то наступит мир, сбудутся все желания и надежды. Вот только ныне у него (эгоистично – он первый признает это) пропал всякий вкус к этому: впереди ему не грезилось ничего, кроме растянувшейся на много лет жизни без нее, а без нее, он чувствовал, он ничто. С одной стороны, это ж чепуха, говорил он себе: у него есть работа, семья, трое его детей, кому больше, чем когда-либо, нужна его ответственная любовь, но почему-то над этим, вне или внутри этого царило ощущение бесполезности. Чувства ныне были во многом те же, что и тогда, когда он ждал конца той, своей, войны, стоившей ему здоровья и руки. А потом он встретил ее – и все переменилось. Былое ушло, тогда он обрел свое чудо, а потом все ждал (хотя, разумеется, в то время и не знал этого) той поразительной, чудесной возможности сделать так, чтобы она вошла в его жизнь. Ему невероятно повезло. Только он на самом деле обрел свою удачу. Оставшуюся жизнь ему следует… он обязан… посвятить тому, чтобы как можно больше сделать для своих детей, для бизнеса и для остального семейства. Как ни скучал он по Полли, все ж был уверен, что правильно сделал, что отпустил ее. Пожить с кузинами – очень хороший для нее шаг по пути к полной независимости, а Луизе на правах молодой замужней женщины обязательно придется принимать у себя друзей мужа, а значит, и знакомить Полли с большим число ее сверстников.

С Саймоном, который приедет из школы на Пасху, забот больше. Саймон всегда больше тянулся к Сибил, во многом так же, как Полли – к нему. После смерти жены он предпринимал попытки сблизиться, но лишь убедился, что они подтвердили, как мало он знал своего сына и как трудно окажется исправить эту неосведомленность. Саймон сводил на нет все его попытки тем, что соглашался со всем, что он говорил, тем, что с каким-то ужасным послушанием встречал каждое предложение сделать или устроить что-либо вместе, тем, что своей отрешенной вежливостью, казалось, лишь подчеркивал отсутствие близости между ними. «Надеюсь, так и есть», – говорил он или: «Я не против». В этом году его должны призвать, поскольку в сентябре ему исполнится восемнадцать, и, когда Хью спросил, какой род войск выбрал бы для себя Саймон, тот просто ответил:

– Разницы ведь на самом деле никакой, верно? Я говорю, все едино: обучаться тому, как убивать людей, и всякому такому.

– А чем бы тебе хотелось заняться уже после войны? – настаивал Хью.

– Не знаю. Солтер, мой приятель, собирается стать врачом, и я тоже, по-моему, вполне мог бы захотеть им стать. Если только он не откроет ресторан, это у него тоже на уме. Он очень интересуется едой, ее приготовлением и всяким таким. Еще он знает абсолютно все про Моцарта. Так что, может, напишет о нем книжку-другую. Он вообще чем угодно может заняться.

– Судя по твоим словам, он интересный.

– Он такой, но, думаю, тебе он не очень понравился бы. Он верит в социализм, а еще он жутко заикается, один раз у него приступ был, а Матрона подумала, что он притворяется, как она сама, и он мог бы умереть. – Помолчав, Саймон добавил: – Его в армию не призовут из-за них – приступов, я имею в виду, – но меня, конечно же, призовут, так что нет никакой пользы нам строить планы вместе. Только я все равно думаю, пап, могу ли позвать его побыть недельку у нас в Лондоне, потому как он живет в Дорсете, а ему много чего хочется сделать в Лондоне, скажем, на концерт сходить и прочее. Он не станет говорить о политике – он знает, что ты политически неразвит, но он это вполне понимает, потому что его семья тоже такая же. Он говорит, что это столько же связано с поколением, сколько и с классом.

Он тогда сказал, что Саймон, разумеется, может пригласить своего друга на сколько захочет. Его до того обрадовало, что у Саймона есть друг (прежде речь не заходила ни о ком) и что есть что-то, что сыну нужно, а он, Хью, мог бы ему дать, и – самое главное – что лед сломан, что он несколько дней ощущал легкость в общении с сыном. Однако после такой вспышки разговорчивости Саймон вернулся к тому, что вежливо отправлял в аут любую попытку Хью завести с ним разговор.