Элизабет Говард – Смятение (страница 47)

– Полагаю, Нора знает, что у него рук нет, – сказал он. – Под пальто это как-то скрыто, но все ж видно, что у него их обеих нет.

– Так говорить нельзя, Невилл, это затрагивает личность, – выговорила Лидия своим самым уничтожающим голосом.

– Дети, дети. Хватит разговоров.

Уиллс, так и не вырвавший у Вилли свою руку, попытался усесться на пол:

– Когда мы уйдем отсюда?

– А где Роланд? – спросил Кристофер.

– У него горло заболело, и я вместо него взяла Уиллса, чтобы Эллен было полегче. Дюши передает тебе привет, приглашает приехать и побыть у нас, когда ты сможешь вырваться. Мы найдем себе места. Лидия, ты останься с Кристофером.

Орган заиграл что-то непонятное из Баха, и вдруг приехало сразу много людей. Медсестры, ухаживавшие за Ричардом, его сестра, толстая и грустная на вид, а за ними три кузины, Луиза, Полли и Клэри, все выглядевшие по-взрослому в шляпах, оставлявших в тени их лица. Было славно видеть их и вспоминать о временах, проведенных в Хоум-Плейс летом. Потом мама с Джуди, тоже в платье, как у Лидии.

– Я подружка невесты.

– Всего лишь одна из них, – заметила Лидия.

Девушки оглядели друг друга.

– Я свой жемчуг надела. И перманент сделала.

– Вижу. – Волосы Лидии, прямые и сияющие, цвета темного меда, свисали у нее ниже плеч и удерживались надо лбом желтой бархатной сеткой. На ней природной короной покоился узкий венчик из лютиков и маргариток. Тот же самый венчик на Джуди выглядел неподобающе неуместно. Однако цвета выбирала Нора, она предписывала и из чего должны быть венки. Сочувствуя Джуди, Кристофер неловко обнял ее.

– Платье мне не помни, – сказала та.

Вернулась мама, извлекала из картонной коробки букет невесты.

– Она будет с минуты на минуту, – сказала она.

Приехала Анджела. Они не виделись целую вечность. На ней были изумрудно-зеленый пиджак, под которым плечи ее казались значительно шире, и очень короткая облегающая юбка, открывавшая ее прелестные длинные ноги в чулках как у кинозвезды. Она перестала безудержно выщипывать брови, а губы ее, так похожие на мамины, теперь окрашены розовой помадой, а не ярко-красной, вроде почтового ящика и пожарного крана, как в последний раз, когда он видел ее.

– От тебя очень славно пахнет, – сказал он, когда она поцеловала его (духи Лидии оказались лавандовой водой). – Жаль, что тебя вчера не было. – Анджела так и не пришла.

– Извини, Крис. Так уж… получилось. Где мне сесть?

– На любом месте с этой стороны. Я через минуту к тебе подсяду.

Он вновь повернулся к двери, и вот уже появились его отец с Норой, она – в длинном белом платье и в фате, почти скрывавшей ее лицо. Обменявшись с отцом натужными дежурными улыбками, он произнес:

– Нора, ты выглядишь потрясающе!

Она кивнула, он видел ее глаза, блиставшие от возбуждения за вуалью. Пауза, пока мама выстраивала подружек невесты за Норой, та взяла отца под руку, орган грянул музыку, какую от него ждали. Ему было видно священника, стоявшего на ступенях пред алтарем. Мама взяла его под руку, и они скользнули по боковому проходу на свои места, он с Анджелой во втором ряду, мама – впереди.

Во время службы он раздумывал, понимает ли Нора, что делает. Вспоминал время, когда она хотела быть монахиней, «невестой Христовой». Надеялся, что нет у нее ощущения, будто она в жертву себя приносит: меньшую, полагал он, по значимости, поскольку Ричард все же не Бог, только все равно жертву. Представление о жертвенности вызывало у него тревогу: он чувствовал, что сам способен выдержать жертву лишь краткую и резкую, а Нора наверняка на такое не пойдет, и будет это продолжаться, пока либо она, либо Ричард не умрут. Это обратило его мысли к Оливеру – нынче ему, наверное, уже лет восемь, а собаки живут не многим больше двенадцати-четырнадцати лет. Незачем и думать об этом. Часто то, что целую вечность тревожило его, оказывалось не таким уж и плохим, как ему представлялось, а порой ничего и вовсе не случалось. Вроде призыва в армию: стоило ему решить, что он обязан согласиться стать солдатом или чем-то вроде, как его помели за ненадобностью. Со зрением у него непорядок, не говоря уж обо все этой шоковой терапии. Вот тогда он и пошел на фермера работать, который вообще-то был рыночным огородником. Выращивал акры овощей, кое-какие салаты, кое-какие фрукты и позволил Кристоферу использовать рабочий фургон под жилье на выходные за очень низкую плату. Фермер с женой вполне привязались к Кристоферу и предлагали ему комнату в своем доме, но ему, если честно, нравился фургон, который он обустроил под дом для себя и Оливера. Ферма располагалась сразу за Уэртингом, у него был мотоцикл, чтобы ездить за продуктами и за всем другим, что понадобится. Питался он в основном овощами с фермы плюс картошкой с хлебом. Стал вегетарианцем, решив, что нельзя любить животных, как он любил, а потом есть их, так что свой мясной рацион он отдавал Оливеру. Раз в неделю ужинал с Херстами, в остальное же время готовил себе на примусе. У него была керосиновая лампа, духовка на керосине и спальный мешок, так что было вполне уютно, даже зимой, еще мама подарила ему радиоприемник на Рождество. Все у него было в полном порядке. Работал, не жалея сил, не страдал от одиночества, хотя и понял, увидев сегодня Полли, до чего ж он тосковал по ней. Боже, до чего ж она хороша вот сейчас, когда в церковь заходит! Луиза, с которой он никогда особо и не разговаривал, выглядела довольно старой в серой беличьей шубе (чего он не одобрял: это же жуть какое количество белок на такую шубу пошло), Клэри выглядела почти так же, как и всегда, только ростом выше да шляпу малость по-глупому носит, зато Полли в пальто цвета темно-синих гиацинтов и голубой шляпе, скрывающей ее белый лоб и медного цвета волосы, выглядела неприступно пленительно – она вдруг настолько повзрослела, что он чувствовал, что и знать не будет, о чем с ней говорить.

Вот отец оставил Нору и пошел обратно сесть в первом ряду с мамой. Жуть, должно быть, на месте Ричарда оказаться, подумал он, совсем без рук, все время вынужденный быть признательным людям. Он глянул на свои руки, распростертые на коленях, чтобы удержать ноги в тепле: он не привык ходить в такой тонкой одежде. Мама аж вскрикнула, увидев их, когда старалась обрядить его в наряды дяди Хью. Они выглядели как руки, проведшие большую часть своей жизни на воздухе и много поработавшие: он так и не смог вычистить землю из-под ногтей, вся кожа была в пятнах от отморожений (и на ногах тоже), но он теперь уже привык к ним. Весной становится получше, а сейчас для них самое гиблое время года. Когда он начал работать на ферме, то у него еще и мозоли-волдыри были, но они скоро пропали. Все равно, не для увеселительных вечеринок такие руки…

Жених с невестой оба произнесли клятву: Ричарда он еле слышал, зато голос Норы звучал ясно и ровно. Забрела в голову мысль: сам-то он женится на ком-нибудь? – а следом и ответ подоспел: вообще-то, наверное, нет. Даже не представлялось, чтобы кто-то согласился пойти за него, он вообще совершенно не умел воображать будущее, не мог даже подумать о том, как все будет, когда кончится война, если та когда-нибудь кончится. Жениться, если ты не веришь в Бога, было бы, видимо, неправильно. И уж в чем он был вполне уверен, так это в том, что на двоюродной сестре жениться нельзя.

Произошло какое-то общее движение. Ричард с Норой укатили куда-то вглубь, мама с папой и родители Ричарда последовали за ними. Скоро все они поедут в какую-то гостиницу на свадебный обед, а потом Нора с Ричардом отправятся во Френшем, по крайней мере, до конца войны, и Нора собирается зарабатывать деньги, ухаживая за одним-двумя другими ранеными. Дом там большой, но, как он полагал, жить им придется только на первом этаже.

Стали возвращаться. Он надеялся, что вскоре все закончится, потому как он замерз и был донельзя голоден.

– А почему Арчи не было?

– Так его некому было пригласить. Нора его не знает, да даже тетя Джессика вряд ли знает его.

– А-а.

– Тебя тоже печаль берет? Забавно, до чего же свадьбы способны в печаль вгонять. Мне даже после Луизиной взгрустнулось, хотя событие было куда как более звездное.

– По-моему, эта было особенно трагической, если тебя мое мнение интересует.

– Клэри, она не была трагической. Нору никто не принуждал идти за него замуж. Она и раньше не делала того, чего не хотела, и сейчас явно не делает.

– Чего не делает?

– Не приносит себя в жертву.

– Ой, Полл, как раз приносит! Она хочет и приносит. Разве не помнишь, Луиза говорила, что она хотела стать монашкой?

– То просто период такой был, как тетушки говорят. Женская разновидность желания стать машинистом.

– Невилл вел себя ужасно, – сказала Клэри, словно следуя за ходом мысли. – Он спросил Ричарда, что он делает, когда у него что-то чешется.

– Быть не может!

– Еще как может – спросил. Я сказала ему, что он допустил и бездушие, и бестактность, а он в ответ, мол, если бы он был такой же, то предпочел бы, чтоб люди расспрашивали его, а не притворялись, будто он такой же, как и все остальные. Только, конечно же, – важно закончила она, – он ни малейшего понятия не может иметь, каково это быть Ричардом.

– Ну и я тоже не имею. Стоит попробовать думать об этом, как у меня все мысли отключаются. Не могу себе представить, что вообще будет стоить жить. Бедный Ричард! Силы небесные, ну разве не удача, что нечто подобное не случилось с Арчи?