Элизабет Говард – Смятение (страница 25)

Хью сидел за столом, когда говорил это, и играл пресс-папье, поднимая его и роняя с высоты около дюйма обратно на стол. И потом добавил то, отчего Эдвард и рассвирепел:

– Во всяком случае, я еще раз переговорил со Старцем, и он непоколебимо против этого. Так что, боюсь, двое против одного.

– Он не был против до этого!

– Что ж, теперь он против.

– Тебе прекрасно известно, что это ты преподнес ему дело так, чтобы заставить его согласиться с тобой.

– Свое мнение я ему высказал, естественно.

– Огорчительнее всего то, что ты счел пригодным говорить с ним за моей спиной.

– Разве? Я-то полагал, что ты вполне обеими руками за то, чтобы обделывать дела за чужими спинами.

Этот окольный, но безошибочный намек на Диану до того разозлил его, что он вскочил и бросился вон из кабинета Хью, сильно хлопнув дверью. Вот задница! С того самого ужасного разговора с Хью, когда тот почти уговорил его отделаться от Дианы, и потом, когда по очевидным причинам он этого не сделал, от Хью исходило тлеющее неприятие, которое ему оказалось очень трудно выносить. Потому как с обыденной точки зрения Хью прав. Только ему безразличны чувства – и его, и Дианы. Он любил ее, у нее от него ребенок, теперь он не мог ее бросить. Тут он не был способен думать дальше сегодняшнего дня. Только Хью права не имел приплетать это к обсуждению или спору по поводу бизнеса. Тут он, Эдвард, неоспоримо прав. Не в первый раз пожалел он, что с ними нет старины Рупа, но тут же (и тоже не в первый раз) вспомнил, что Руп с пылким сочувствием готов был соглашаться с любым, кто с ним разговаривал. «Мне надо было бы за Старца взяться», – подумал он. В любом случае завтра ему предстоит возвращение, он и вырвался-то только на эту ночь, сославшись на то, что его пригласили по делу в Королевские ВВС и отказаться нельзя. Сказать правду, хорошо, что в конце концов Диана высказалась против того, чтобы жить в Лондоне. Этот коттедж на полпути между причалом и Суссексом стал куда лучшим выбором, хотя он и догадывался, что временами ей было немного одиноко. Зато она выбрала его, или, точнее, один из богатых приятелей Ангусангуса предложил ей коттедж почти за бесценок: то был домик управляющего в его семейном поместье. Боже, подумал он, какая же все-таки во всем неразбериха. Он не хотел ссориться с Хью, он любил старинушку и знал, чувствовал, как тяжко ударила по тому смерть Сибил. В последний раз он ощущал подлинную близость к Хью, когда увез его после нее. Бог знает, почему он выбрал Уэстморленд. Думал, место должно быть таким, где они прежде никогда не бывали, только он не угадал с погодой. Лило каждый день. Они совершали долгие прогулки под дождем, прихватив из маленькой гостиницы упаковки с ленчем, вечерами играли в дартс, слушали новости по радио в баре, играли в шахматы и рано ложились спать, хотя было ясно, что Хью спалось плохо. Начать с того, что он, казалось, ходил как потерянный, стал очень молчалив, хотя время от времени и говорил нечто вроде: «Не могу выразить, как я тебе признателен за то, что помогаешь мне пережить это», – тут глаза его увлажнялись и он замолкал. Потом постепенно стал говорить о Сибил: отчаянные, лихорадочные размышления, можно ли было ее спасти – если бы рак обнаружили раньше, если бы она сказала ему, когда почувствовала, что заболела, если бы оперировали раньше… «Под конец, знаешь, мы говорили об этом, – сказал Хью. – Я выяснил, что она знала о своей болезни уже не один месяц. Однажды ночью ее сильно рвало: она заставила себя съесть обычный ужин, чтобы ублажить меня. Очень расстраивалась, потому что, по ее словам, ей было невыносимо думать, что я все это выброшу. Я уверял ее, возможность что угодно сделать для нее – это радость, блаженство, своего рода утешение, и тогда, когда я принес ей чистую ночнушку и помог ее надеть, она сказала мне, что знает, что умирает, знает, что и я знаю. «Хочу успеть столько всего сказать тебе, – сказала, – ведь скоро вовсе ничего сказать не смогу».

Они разговаривали, сказал Хью, будто только что встретились, слой за слоем открывая что-то друг в друге, словно шелуху с лука счищали, как она выразилась, а когда она уставала говорить, он читал ей: ей особенно нравилась поэзия, которая никогда для него много не значила. «Сказать правду, – признался он, – зачастую читал страницы стихов, не вникая по-настоящему в то, о чем речь шла. Но когда привык, то иногда вдруг понимал, к чему малый клонит, и на самом деле это было здорово… очень впечатляюще. Хью взял с собой одну-две ее любимые книги, усердно вчитывался в них, но это было не то. Под конец она до того ослабела от жуткой боли, что просто хотела, чтоб он посидел с ней и не говорил очень много. Но за пару дней до того, как она умерла, когда ей вкололи что-то такое и она чувствовала себя не слишком плохо, она спросила, помнит ли он, как они ездили в Сент-Мориц, а он ответил, мол, как же, разумеется, помню, она улыбнулась и сказала: «Расскажи мне об этом», – и он рассказал. После этого повисло долгое молчание. Вспоминая лицо Хью, на котором легкая тень улыбки воспоминаний то возникала, то пропадала, не успев задеть его несчастных истерзанных глаз, он чувствовал, как возвращается знакомая и бережная любовь, с какой он всегда относился к старшему брату. Было в Хью что-то жесткое, несгибаемо не от мира сего, благородное и наивное, что нуждалось в защите, подумал он. В тот момент он поднялся против несгибаемости. Э-э, что говорить, должно быть, он был слишком нетерпелив со старинушкой.

– Извини, что так долго. Джейми хочет, чтоб ты пожелал ему спокойной ночи. – Она переоделась в домашнее одеяние из темно-синего бархата, делавшего ее кожу весьма манящей. – Я уложила Сьюзен, так что не позволяй ему разгуливаться и шуметь.

Джейми лежал на спине, укрывшись одеялом до подбородка.

– Привет, старина.

– Привет, старина. – Мальчик подумал и прибавил: – Вообще-то я не старый. Ладно, я старый, но не такой старый, как ты. Ты, должно быть, очень-очень- очень-очень старый.

– Ну да, полагаю, я такой. – В тот вечер он и впрямь чувствовал себя стариком.

– Тебе сколько лет? – спросил мальчик так, будто этот вопрос долгое время мешал им.

– Сорок шесть.

– Сорок шесть! Боже правый!

– Джейми, по-моему, тебе не надо так говорить.

– Мой дедушка, тот, что живет в Шотландии, все время так говорит. Даже про осу, когда видит ее у себя на мармеладе за завтраком. И он говорит так все время, когда газету читает. Вот, разумеется, я и набрался. Миссис Кэмпбелл, она там готовит, говорит, это поразительно, чего я набираюсь. Если уж чего набрался, то в себе не удержишь, – разъяснил тот.

– Что ты думаешь о своей новой сестренке?

Мальчик притворился, будто раздумывает.

– По правде, она мне не нравится. По мне, уж лучше бы у нас собака была. Она мне не нравится, потому что некрасивая и глупая, понимаешь.

– О, не беда, – сказал он, вставая с кровати, – уверен, она будет тебе нравиться, когда подрастет.

– Я не уверен. Почитаешь мне сказку?

– Не сегодня, старичок. Я собираюсь сейчас поужинать.

– Вели ей пожелать мне спокойной ночи. Прикажи ей.

Когда он выходил из комнаты, Джейми окликнул:

– Дядя Эдвард! Если я ее застрелю, мне голову отрубят?

– Я бы сказал, вполне-вполне возможно.

– Боже правый!

– Он не тебя имел в виду, разумеется, а Сьюзен.

– Это мне известно. Он страшно ревнует, бедный барашек.

– Но он же ничего ужасного с ней не сотворит, а?

– Может, и попробует, – спокойно сказала она. – Ты бы постарался и представил, каково ему живется. Вот хотя бы один пример, – голос ее млел от разумности, – положим, однажды ты вдруг везешь меня обратно в Хоум-Плейс и говоришь Вилли, что, хотя, разумеется, любишь ее, отныне я буду жить с вами обоими. Что, по-твоему, она почувствует?

– Не доводи до абсурда. Естественно, ей это не понравится.

– Это уж точно мягко сказано. Она станет дьявольски ревновать. Знаю, я бы стала.

Последовало короткое молчание, и она заметила, что глаза у него похолодели, как голубые мраморные шарики.

– Боюсь, на самом деле я не вижу параллели, – выговорил он наконец.

– Я только хотела сказать, что именно такое чувство Джейми питает к Сьюзен. Я принесу рагу.

Это вовсе не все, что она хотела сказать, подумал он. Это лишь насколько ей смелости хватило близко к правде о том, что она чувствует. Он понимал: надо брать быка за рога. Только, как однажды выразился старина Руп, когда возьмешься, помни о том, что все равно дело придется иметь со всем остальным быком.

– А ну, давай! С Новым годом, малышка!

– С Новым годом. – С минуту она не понимала, где она, но уже приучилась быть в таких случаях тише воды ниже травы, зная, что рано или поздно она все ж разберется.

– Е! Скажи, во ночка нам досталась! Ты – как?

Она постаралась сесть, и в голове стало бухать, как в какой-нибудь громоздкой машине. Она опять откинулась на подушку и закрыла глаза, чтоб комната перестала ходуном ходить.

– Бедняжечка! Теперь так, ты просто полежи тут, а дядя Эрл что-нибудь тебе состряпает.

Вот оно что! Это его она на прошлой неделе в «Асторе» встретила, когда с Джо Бронстайном поцапалась, потому что она хотела домой идти, а он не хотел. Эрл тогда подошел к их столику и как-то – как по волшебству – все уладил. Глазом не успела моргнуть, как оказалась в такси и – дома, у себя в квартире, куда он проводил ее до двери, убедился, что она вошла, а потом оставил с миром. На следующее утро доставили большой букет красных роз с его карточкой, на которой значилось: «Полковник Эрл К. Блэк», – и запиской с его телефонным номером и словами о том, как ему хотелось бы снова с ней увидеться. Джо она была уже сыта по горло, его, так же как и всех остальных, было насквозь видно в постели, а вне ее – зануднее многих. Так что сейчас она в квартире этого майора, надо полагать, только не помнила ничуть, как она в ней оказалась. Неважно. Если лежать совершенно неподвижно и глаза держать закрытыми, грохочущее буханье в голове и впрямь вроде убывает…