Элизабет Говард – Исход (страница 97)

– Этого я не знал. Я, конечно, редко здесь бываю, но по-моему, папа с недавних пор воспрял духом. Кажется, он наконец оправился после мамы. А может, просто рад за Полл.

– Да неважно, но, если представится случай, просто скажи ему, что мой отец был бы рад повидаться – в смысле, не в офисе, а где-нибудь с глазу на глаз.

– Ладно. А тебе не кажется, что они уже взрослые и без посторонней помощи разберутся?

– Может, не просто взрослые, а старые, вот и не могут.

– Такова жизнь. Сначала всю молодость творишь черт знает что, потом, видимо, всего несколько лет у тебя есть возможность выбирать, что делаешь, а потом ты уже слишком стар и немощен, чтобы радоваться хоть чему-нибудь.

– А когда можешь выбирать, обязательно ошибаешься, – поддержал он. Ему снова стало паршиво из-за Берни, он задумался, где она и не попытаться ли выяснить и съездить за ней. Так он и сказал Саймону, и тот отсоветовал.

– Это ведь она ушла, – разъяснил он. – Вряд ли она теперь передумает. А ты не знаешь даже, нужна она тебе или нет. Я, конечно, могу и ошибаться, – добавил он, но по тону было ясно: он считает, что это маловероятно, – но лично я думаю, что без нее тебе будет только лучше. Ты не против, если я переночую у тебя? За руль мне лучше не садиться – я почти в стельку.

Он ответил, что не против. С трудом поднялся, отыскал чистые простыни, а Саймон предложил помочь ему застелить постель, но ничего у них не вышло. Простыни летали по всей комнате, оба тянули каждый в свою сторону и помирали со смеху.

– А помнишь, как мы в тот раз жутко напились в лесу? И пили за капитана Странгуэйса?

– И за Бобби Риггса? Помню. И чуть ли не целиком скурили сигару Брига.

– Это ты скурил. А меня рвало. И ты еще сказал, что это из-за рыбы, которую мы ели на ужин.

– На самом деле я знал, что рыба ни при чем, – сказал он, – но с виду тебе было так паршиво, что мне захотелось тебя подбодрить.

– А мне – тебя, – отозвался Саймон с такой нежностью, что у Тедди навернулись слезы.

– У тебя прямо дар, – сказал он, – самый настоящий. По-моему, с мужчинами гораздо проще ладить, чем с женщинами, – заявил он, когда они улеглись на кровать валетом.

– Да уж, старина. Точно. И чтобы не заморачиваться всяким-разным.

– Каким?

– Ну, там, свадьбами. И пауками. И отвечать то и дело, как они выглядят… Вот скажи, сколько у тебя знакомых женщин, с которыми можно обсудить национализацию? Лично у меня – никого. Ни единой. Слушай, какая, однако, шаткая здесь кровать!

– Берни вообще не было дела до истребителей. Я ей пытался растолковать, а ей все равно. А что не так с кроватью?

– Да шатается она, вот что.

– Я тут ни при чем. Ты пьян, вот и шатается. И я тоже, – добавил он. – Оба мы пьяны. Уговорили целую бутылку, прикинь. Не говоря уже о пиве на ужин. Так что давай лучше спать.

– Как закрою глаза – шатает сильнее.

Но после этого Саймон быстро уснул, потому что не отзывался на все, что Тедди говорил ему потом, и Тедди, подумав, что придется ему всю ночь лежать без сна, думая о Берни, о том, что его браку пришел конец и он опять один, больше уже ничего не помнил.

Джемайма понимала, что все дело – помимо прочего – в том, что она немного устала, но как-то так вышло, что всю последнюю неделю ее жизнь состояла из всевозможных прекращений, завершений, остановок, исходов, финалов и вдобавок подготовки к чему-то совершенно иному, что пока еще не началось. Вчера она наводила порядок в конторе. Комната была старомодной, странной, из тех, что плохо поддаются попыткам привнести в них порядок. Она просто слегка опустела, но определенно осталась прежней – со стенами в темных панелях, увешанных десятками выцветших фотографий в узких черных рамках, с необозримым двухтумбовым столом красного дерева, с длинным черным диваном «честерфилд», колючим от лезущего из него конского волоса, жесткими массивными стульями (с подлокотниками – кажется, такие называют «резными»), с окном, которое никогда не удавалось надолго отмыть от лондонской копоти, с темно-зелеными тканевыми жалюзи, которые вечно застревали на полпути, с некогда колоритным, а теперь потертым турецким ковром на паркетном полу – и выглядела обставленной по вкусу угрюмого великана. Самой себе Джемайма казалась в этой комнате крохотной – впрочем, она и была невелика, но тут вообще смехотворно терялась. Даже вещи на письменном столе поражали размерами: бювар, календарь в серебряной рамке, на котором она только что выставила дату «Пятница, 18 июля», семейные фотографии. По одной на каждого из его детей, на снимках – совсем еще маленьких: Саймон в шортиках, с игрушечной яхтой на коленях, Полли, которая на прошлой неделе вышла замуж, а тут она серьезная девчушка в летнем платьице без рукавов, Уильям, двухлетний малыш в белой панамке на руках у матери, среди лужайки. На ней мешковатое летнее платье в цветочек; видимо, налетел ветер, потому что пряди волос выбились из низкого узла у нее на затылке. Судя по виду, Уильям рвался сбежать, а она с терпеливой нежностью смотрела на него. Большая фотография, на которой она была снята одна, куда-то исчезла.

Были здесь и чернильные письменные приборы, и образцы древесины, и лотки для документов на разных стадиях обработки. Все это она расставила на столе ровно, даже симметрично, ответила на ту утреннюю почту, на какую смогла, прикрепила к входящим скрепками, чтобы он просмотрел, и вложила в бювар. Странно было делать все это в последний раз, особенно потому, что никто в конторе не знал, что этот – последний.

В темной каморке за кабинетом она надела чехол на свою пишущую машинку, взяла шляпку и сумочку и выскользнула за дверь.

– Уходите пораньше? – спросил конторский посыльный.

– Да. Мистера Хью сегодня нет, – ответила она. Но зачем она вообще утруждалась? Это Алфи не касается.

Она отправилась домой, укладывать вещи мальчишек. Домом она вот уже почти семь лет называла нижнюю половину здания на Бломфилд-роуд у Риджентс-канала. Выбрала его потому, что за аренду просили недорого, вдобавок за домом был большой сад для детей. Две спальни, гостиная на первом этаже, столовая и тесная кухонька на цокольном. Дом был сырым, не держал тепло, в квартире над ними жили какие-то странные люди, которых она слегка побаивалась, и все-таки служил им домом с тех пор, как погиб Кен.

Она вернулась задолго до прихода мальчишек из школы – очень удачно, потому что укладывать вещи в их отсутствие получалось гораздо спокойнее. Они были взбудоражены предстоящей поездкой в лагерь на две недели и волновались только об одном: хватит ли там листьев тополя для их гусениц винного бражника. Она достала потрепанный кожаный чемодан, принадлежавший Кену. Он уже не застегивался как полагается, приходилось затягивать на нем кожаный ремень. Со всей стиркой она справилась еще в прошлые выходные, так что теперь осталось только отсчитать столько вещей, сколько понадобится. По две майки каждому, по две пары шортиков, по четыре рубашки и пуловер. Поедут они в спортивных туфлях, с собой возьмут только сандалии. Может, по паре носков каждому? Но она же знала, что носить их они не станут. В поездке могут пригодиться плащи, только и плащи они ни за что не будут надевать, и ей придется напоминать, чтобы не забыли их в поезде. Понадобятся еще продуктовые карточки, к ним она подколола адрес и номер телефона – на случай, если вдруг она понадобится. В завершение она уложила их кепки, плавки и по полотенцу каждому. Второй чемодан, поменьше, – для книг, перочинных ножиков и прочего имущества: лупы Тома, с помощью которой он увлеченно разводил огонь, фотоаппарата «Брауни», принадлежащего Генри. И конечно, они возьмут с собой серую мартышку Хойти (собственность Тома) и Спаркера (плюшевого медвежонка Генри). Как и в чем они собирались везти гусениц, она не знала. Так странно, думала она, что они уезжают отсюда не просто на две недели – больше они вообще сюда не вернутся. Мальчишки об этом знали и предвкушали перемены, но она, обведя взглядом захламленную, неряшливую комнату, переполненную их сокровищами и просто вещами, ощутила, как щемит сердце. Кончилась эпоха.

Они вернулись. Окно комнаты мальчишек выходило на улицу, и она увидела у садовой калитки Элспет – девушку, которой платила, чтобы она водила их в школу и из школы. Калитка открылась, мальчишки ринулись в нее. Элспет помахала им, повернулась и зашагала по улице. Хорошо, что она уже расплатилась с ней и пообещала связаться осенью, думала Джемайма, спеша встретить детей.

– Надо собираться! – вопили они. – Надо всё собрать и сложить!

– Не всё. А только то, что понадобится вам в ближайшие две недели в лагере. Но уж точно не всё.

Они переглянулись.

– Нет, всё.

– Потому что откуда нам знать, чего нам захочется.

– В вашем распоряжении только один маленький чемодан. Что войдет в него, то и возьмете. Вашу одежду я уже сложила.

– Она нам вообще не нужна. Мистер Партингтон говорит, там большущее озеро, и мы почти все время будем на нем.

– И в нем, – добавил Генри.

– Идите умойтесь к чаю.

– А что к чаю?

– Фасоль на тостах.

– Ну, мам! Опять?!

– Вы же обожаете фасоль.

– Мы ее любим, – нехотя признал Том. – Но едим так часто, что больше уже не обожаем.

– Ничего не поделаешь. Другой еды нет. Яйца я оставила вам на завтрак.