Элизабет Говард – Исход (страница 74)

– Не надо на меня кричать, Зоуи, я же не виновата, что задремала. Откуда мне было знать, что она проснется! Ты уверяла, что она будет крепко спать!

Зоуи опомниться не успела, как вспылила.

– А ты говорила, что способна присмотреть за ней! В итоге она чуть не сгорела заживо и наверняка подхватила пневмонию! После стольких месяцев я впервые попросила тебя помочь мне хоть в чем-нибудь, и вот что из этого вышло! Ладно, больше я ни о чем и никогда тебя не попрошу, можешь не сомневаться!

Ее остановил вид материнского лица с трясущимися губами и страхом в глазах. Мать стояла, беспомощно дергая молнию на халате.

– Извини. Давай я помогу.

– Я, пожалуй, сначала схожу в ванную. Не жди меня. Я лягу сама.

Зоуи забрала поднос, оставшийся от ужина, и унесла его в кухню. Потом вернулась в комнату матери, убавила газ в камине и откинула покрывало на кровати. И стала ждать: ее трясло от раздражения, настроение было кислым, но она не могла оставить все как есть – ей хотелось извиниться, а уж потом убраться прочь.

Мать отсутствовала долго, а когда вернулась, Зоуи поняла, что она плакала.

– Извини, мама. Не надо было мне так срываться на тебя.

Не говоря ни слова, мать забралась в постель.

– Помочь тебе снять перевязь? В постели она тебе ни к чему.

Она расколола булавку на шелковом шарфе. Укладываясь, мать сказала:

– Я делала для тебя все, что могла. Хоть ты и считаешь, что этого мало, но я старалась изо всех сил. Невзирая на обстоятельства.

– Знаю, что старалась. Я не хотела довести тебя до слез.

– Это потому, что я скучаю по Мод, – дрожащим голосом, но с достоинством ответила она. – В моем возрасте трудно терять единственного друга.

– Знаю… это я понимаю. Утром поговорим. – Она поцеловала висящую дряблым мешочком щеку; жест, лишенный содержания, но приобретающий большой смысл в случае его отсутствия. – Погасить у тебя свет?

– Если тебя не затруднит.

После того как они с Рупертом уложили Джульет, на лестнице по пути в их спальню он взял ее за руку.

– Дорогая, ты вся дрожишь. Уверен, с ней все будет хорошо.

– Я сорвалась на маму. Это я виновата, она ни на что не способна после долгих лет под присмотром подруги. Мод все делала за нее и этим побуждала ее считать себя беспомощным инвалидом. А теперь она и вправду беспомощна.

– Скоро вернется Эллен, – напомнил он.

– Когда маме снимут гипс, будет легче.

– А Джулс – крепкий орешек. В саду за домом ничуть не холоднее, чем в ванной в Хоум-Плейс. Она привыкла мерзнуть, – сказал он в надежде выманить у нее улыбку, но не сумел.

– Давай ложиться. Уже второй час, ты еле на ногах стоишь.

Она думала, что не заснет, но уснула сразу же, а утром проснулась, когда Руперт принес ей чай. Наступила суббота, спешить на работу ему было незачем. Джулс в порядке, сообщил он, как раз завтракает. Осталось только отнести поднос ее матери. Зоуи выпила чай, набросила халат и спустилась в кухню, где за столом сидели Руперт и Джулс.

– Мы едим копчушки, – объявила Джулс.

– Копчушки?

Этого просто не могло быть.

– Мадам заказала копчушки, – подтвердил Руперт.

– У нас тут отель льюкс, мама, здесь что захочешь, то и подадут.

Она стащила с ее тарелки ломтик тоста, намазанный анчоусным паштетом. Тосту Руперт придал форму рыбки.

– Гости обычно не едят вместе с официантами, – заметила она.

– А я управляющий, – нашелся Руперт, – а это – наша особая гостья.

Она собрала матери завтрак на подносе и с довольно шаткой решимостью вести себя оживленно и сердечно направилась в спальню миссис Хэдфорд.

Мать уже встала и частично оделась. То есть все еще была в ночной кофте, но ухитрилась влезть в панталоны и эластичный пояс с подвязками и теперь пыталась пристегнуть чулки. Она сама зажгла камин и отдернула шторы на окне, выходящем в сад за домом.

– Ох, мама, надо было дождаться меня.

– Ты же знаешь, я не люблю быть обузой. – В знакомой фразе сквозила обида.

– Честное слово, мне не трудно. У тебя же рука. Но скоро она поправится. – Она поставила поднос и встала на колени, чтобы заняться чулками и подвязками.

– Врач говорил, на следующей неделе. Так что уже недолго.

– Да. Здорово будет, правда? И джемпер сможешь довязать.

Она застегнула на матери бюстгальтер, который кое-как поддерживал поникшую белую грудь, надела через голову нижнюю кофточку и просунула сквозь рукав рубашки из «вайеллы» руку в гипсе. Пока она застегивала рубашку спереди, мать заговорила:

– Я вот что подумала, Зоуи. Поеду-ка я лучше домой, к себе в коттедж, когда снимут гипс. Я прекрасно справлюсь сама, да и Мод, как-никак, оставила коттедж мне. Негоже ему стоять пустым.

– Ты же знаешь, агент говорил, что мог бы найти тебе жильцов на лето, мама.

– Не хочу, чтобы среди вещей Мод жили чужие люди. А у тебя, дорогая, своя жизнь, и я тебе в ней не нужна. Ни сейчас, ни раньше. – Блеклые светло-голубые глаза смотрели с неоспоримой прямотой. – Я же вижу, – продолжала она, – что не нужна. Так что незачем убеждать меня в обратном. Хоть толку от меня мало, я не дура. Как только я снова смогу владеть правой рукой, я напишу Аврил Фенвик, а она передаст Дорис, что я возвращаюсь, и проследит, чтобы коттедж подготовили к моему приезду. И давай не будем заводить споры. Ночью я все продумала. Ты не задернешь шторы заново, дорогая? Солнце слишком слепит.

Зоуи подошла к окну. Снаружи снег, словно крупный сероватый сахар, лежал в ложбинках на почерневшей траве, разбросанный Джулс хлеб смерзся в комки. Она ощущала растерянность, потому что вместе с угрызениями совести к ней явилось безудержное облегчение оттого, что мать уедет (только тут до нее дошло: худшим в ситуации было чувство, что это навсегда), а вместе с ним глубокий стыд за свое отношение и поступки – настолько скверные, что мать была вынуждена прибегнуть к такому выходу.

– Извини, – наконец произнесла она. – Не знаю, что сказать.

– Думаю, не о чем тут говорить.

– Напрасно я так разозлилась вчера вечером, но ты же понимаешь, я испугалась за Джулс.

Ее мать глотнула чаю и поставила чашку обратно на блюдце.

– Знаешь, Зоуи, ты с раннего детства почти никогда и ни за что не извинялась, а если и соглашалась извиниться, то всегда оправдывалась, уверяла, что на самом деле ты не виновата.

Об этом обвинении она думала весь день, которому, казалось, не будет конца. Справедливое ли оно и верное ли? Если верное, то должно быть и справедливым. Как бы там ни было, оно безжалостно грызло ее изнутри. Сказать Руперту о материнском решении она не могла, потому что не хотела заводить этот разговор при Джулс. Она отправила их за покупками, а сама тем временем занялась уборкой и обедом; перед уходом она напомнила Руперту, что в мамином приемнике сели батарейки. Хотя бы это ей удалось вспомнить. Но когда Руперт вернулся с батарейками и вставил их, разумеется, благодарности от матери удостоился именно он.

Желая побаловать домашних, на особенное блюдо к обеду она пустила все мясо, полученное по карточкам на неделю. Выбрала свинину, потому что у Эллен, опытной кухарки, научилась правильно готовить ее. К мясу она сделала яблочный соус, картофельное пюре и капусту, которая всегда выходила у нее водянистой, но в такое время года выбор овощей был небогатым.

Мясо резал Руперт.

– Однако! Надо же, какой удачный кусок! – объявил он бодрым голосом, каким, как она заметила, всегда говорил в присутствии ее матери.

– Мне без корочки, – попросила миссис Хэдфорд.

– Пожалуйста, не мельчи мне мясо! – потребовала Джулс.

– Это не тебе, дорогая, а бабушке.

– Да?.. А можно ее корочку мне?

– Нет. У тебя будет своя.

– Не надо капусты! Терпеть ее не могу. Я…

– Капуста полезна для твоего эпидермиса, – вмешалась миссис Хэдфорд.

– А что это?

– Твоя кожа, – пояснил Руперт, ставя перед ней полную тарелку.

– Моя кожа? Моя кожа? Смешно, мама. Знаете, как люди потеют? Когда им жарко и у них на лбу маленькие такие капельки? Ну так вот, а почему дождевые капли не попадают внутрь? Потому что Эллен говорит, что не попадают. Она сказала, кожа водонепроницаемая, но если пот как-то выходит через нее, значит, проницаемая?

– Я понял, о чем ты, – отозвался Руперт. – Может, внутрь тоже что-нибудь попадает, но ты не замечаешь.