Элизабет Говард – Исход (страница 71)

Но мисс Миллимент откуда-то обо всем знала, хоть и почти ничего не видела. После разговора о Роланде – завтра утром она решила позвонить врачу, – об очередной забастовке транспортников, о дефиците продуктов, о целесообразности привлечения армии к распределению запасов продовольствия и неумолимо иссякающих запасах картошки она сказала:

– Виолочка, дорогая, я хотела поговорить с вами кое о чем… – И тут зазвонил телефон.

Это была Лидия. Полли предложила ей остаться на ночь, можно? Вернется после завтрака.

– Ну, уж к обеду наверняка, – уточнила она.

– У тебя же с собой ничего нет, – услышала Вилли собственное слабое (и бесполезное) возражение.

– Ну и что. Полли даст мне свою ночнушку, а зубную щетку я взяла на всякий случай, вдруг она меня пригласит.

– Ладно. Развлекайся.

– Обязательно! Здесь здорово.

«А здесь – противно», – мысленно отозвалась она и вернулась в гостиную.

– Звонила Лидия, – сообщила она, усаживаясь к маленькому раздвижному столу. – Она заночует у Полли. – И вдруг ни с того ни с сего она разрыдалась.

До сих пор она упорно молчала о том, что ее бросили: конечно, ей пришлось объяснить мисс Миллимент, что Эдвард уходит от нее и будет жить с другой, но она сделала это так, чтобы пресечь любые обсуждения и все дальнейшие упоминания о случившемся. Мисс Миллимент выслушала ее, тихо сказала, что ей очень, очень жаль, этим и кончилось. Но теперь она выплеснула наружу все, просто не смогла сдержаться: потребность поделиться нестерпимым чувством унижения и провала, гнев оттого, что ей лгали и изменяли, обиду, что все эти годы она так старалась быть хорошей женой и думала заслужить этим, в каком-то смысле, покой и гарантии положения замужней дамы в старости, а теперь вынуждена терпеть тревогу и страх, заканчивая свои дни в одиночку – не то чтобы ей много осталось, ее жизнь и упоминания не заслуживает, но теперь, как ей казалось, ей придется быть благодарной и обязанной людям за любой случайный знак внимания или проявление доброты, которые в любом случае не спасут ее от тоски и одиночества, потому что никто и не узнает, как отчаянно она несчастна, никому до нее нет дела… Тут она умолкла, чтобы перевести дух, и уставилась на мисс Миллимент полными слез глазами. Они едва могли разглядеть друг друга, но мисс Миллимент шарила рукой по столу, пока не нашла руку Вилли и не пожала ее. А теперь, продолжала Вилли, Эдвард хочет развестись с ней, чтобы жениться на этой женщине, которая погубила ее жизнь. И все, кажется, считают этот поступок совершенно логичным. Она вынуждена не только лишиться мужа, но и в буквальном смысле отдать его другой! Джессика, ее родная сестра, высказала что-то в этом роде. А подруга, с которой она обедала сегодня, кажется, полагает, что развод побудит ее заново начать делать карьеру в балете, вернее, в преподавании, потому что она, конечно же, слишком стара, чтобы возобновить собственную карьеру, от которой отказалась ради Эдварда. Вы только представьте себе, что сказала бы о разводе мама! Тут она умолкла, думая, что мисс Миллимент, уловив намек, потрясенно согласится с ней. Но напрасно.

– Мне кажется, – сказала она, – что от взглядов леди Райдал на подобные предметы для вас теперь мало толку, Виола. Слишком уж многое изменилось с ее времен. И, в сущности, перемены начались задолго до ее смерти. Развод уже далеко не позорное клеймо, каким был когда-то. Да и не может быть им, поскольку разводов сейчас случается так много – за последние два года около сотни тысяч, помнится, я читала в газете. Так что нет. Меня тревожит то, что вы несчастливы. Я остро ощущаю это. Вот об этом я и хотела поговорить.

В памяти всплыли слова Лидии «здесь противно», и Виола почти зло выпалила:

– О, хотите сказать, я расхаживаю по дому с кислой миной, только чтобы несчастливы были заодно со мной и все вокруг! Ну а я не понимаю, что могу с этим поделать. Не в моих силах изменить случившееся.

– Да, не в ваших.

– И что же?

– Вам надо подумать о том, что вы в состоянии изменить.

Она молчала. Не понимала и не особенно стремилась понять, что имеет в виду ее дряхлая гувернантка, почти вернулась мысленно к тем временам, когда дулась в классной комнате, и припомнила, как мисс Миллимент уговорами, намеками и увещеваниями побуждала ее приходить к выводам, сделанным будто бы по ее собственной воле.

– Об ответных чувствах, – после паузы подсказала мисс Миллимент. – Их можно изменить, и от этого порой вся ситуация становится понятнее. – Она подождала немного. – Мне думается, в вас так много великодушия. Я не знаю никого, кто бы старался быть добрым так же неизменно и ненавязчиво, как вы, моя дорогая Виола. И я восхищалась этим качеством тем более потому, что, с тех пор как вы приютили меня во время войны, я сознаю, как обманывала вас жизнь, или, следовало бы сказать, не давала вам возможностей для реализации всех ваших немалых способностей. Разве не так?

Все так. И всегда было, но теперь уже поздновато что-либо менять.

– Мне почти пятьдесят!

– Мой отец умер, когда мне было пятьдесят три, и лишь после его смерти я начала зарабатывать на жизнь сама.

Это совсем другое дело. Ей пришлось, потому что не было денег, но Вилли не хотелось упоминать об этом.

– Разумеется, это было необходимо по финансовым причинам. Но ведь бывает и необходимость иного рода, верно?

– Вы думаете, я должна чем-нибудь заняться – найти работу?

– Я думаю, вам понравилось бы помимо домашних дел заниматься тем, что вам интересно. Об этом стоит задуматься.

– Но даже если я так и сделаю, если найду что-нибудь, при чем тут развод с Эдвардом? Вы имеете в виду, я должна отряхнуть этот прах с моих ног и заявить, что туда ему и дорога?

– О, вряд ли вы по своей воле сделали бы или сказали что-либо подобное. Это не в вашем духе. Нет, предположительно так хочет он, и это соответствовало бы вашему характеру, если бы вы сделали такой жест в его сторону. – Помолчав, она заговорила снова: – Боюсь, вы сочтете это предположение чудовищным. Но что бы вы ни предприняли сейчас, трудно будет в любом случае. Так как Эдвард уже ушел, и вы не смогли этого предотвратить, формально оставаясь замужем за ним, вы будете чувствовать себя в тупике, так же, как и он. Вам не удастся избавиться от мысли – какой бы маловероятной она ни была, – что он вернется к вам, и, боюсь, рано или поздно вы возненавидите его, потому что он не вернется. Это неимоверно трудно – не испытывать ненависти к тому, перед кем чувствуешь себя бессильным. – Слабая улыбка расплылась от ее губ, тронув дряхлую кожу вокруг рта. – Господи, как же я порой ненавидела своего отца! И какой несчастной и гадкой чувствовала себя от этого! Моя дорогая Виолочка, боюсь, я впала в состояние, что называется, «задним умом крепка». Впоследствии – когда он умер – я так отчетливо поняла, что ни разу даже не заикнулась ему о своих желаниях, так откуда же ему было знать, что у меня они есть? Я воспринимала себя как преданную незамужнюю дочь, жертвующую собственной жизнью ради его удобства. Лишь потом до меня дошло, что мученики – не самые подходящие домашние компаньоны. Бедный папа! Как, должно быть, ему безрадостно жилось!

Вилли заметила, что ее поглаживают по руке.

– Я очень люблю вас и безмерно вами восхищаюсь, – продолжала мисс Миллимент. – Вы всегда были моей любимой ученицей. Какие способности! Какое умение схватывать на лету и самостоятельно находить применение знаниям – помнится, так я и говорила вашему дорогому отцу. Вы и у него были любимицей.

Лежа в постели рядом с Роландом при свете ночника, оставленного на случай, если он проснется (кажется, температура пошла на спад – лоб стал влажным от испарины), она ощущала лихорадочное облегчение того же рода. Впервые за несколько месяцев она смогла ощутить вес собственного тела – приятную истому, усталость, которую наверняка прогонит сон. Она повернулась на бок, лицом к сыну: при виде его она слабела от любви.

– К сожалению, я пролила капельку или две, но кажется, попало только на простыню. А не на одеяло. – Она ободряюще улыбнулась дочери и промокнула губы салфеткой, все еще вдетой в кольцо. Она завтракала в постели, набросив на плечи розовую ночную кофту. Надеть ее в рукава она не могла, так как несколько недель назад, выходя из автобуса, поскользнулась и сломала руку; она была все еще в гипсе и на перевязи. Это означало, разумеется, что она не в состоянии ни одеться, ни раздеться сама, что ей надо помогать забираться в ванну и выбираться из нее, что еду для нее приходится резать, и, что хуже всего, нельзя вязать – этому занятию она придавала такое значение, что Зоуи воспринимала его невозможность как тяжкое лишение.

– Схожу за тряпкой.

– Думаю, уже слишком поздно, милая. Это случилось сразу после того, как ты принесла мне поднос, но я не стала звать тебя, чтобы не беспокоить лишний раз.

Это замечание, точнее, рефрен, так как повторялся он не меньше дюжины раз на дню, уже почти, но не совсем перестал раздражать ее. Случались и вариации – мать, к примеру, говорила что не хочет быть «обузой» или «помехой», – но в этом отношении ее надежды были обречены. Она жила с ними уже почти три месяца, и не вызывало никаких сомнений то, что все это время она потихоньку, упорно, а иногда и незаметно становилась тем или другим из упомянутого.