Элизабет Говард – Исход (страница 49)

– Говорят, для защиты канала оставляют достаточные силы, сэр.

Капитан Карстейрс фыркнул.

– Все мы знаем, что это значит. Ровно столько личного состава, чтобы помочь в случае, если лопнула шина. Помяните мое слово, это правительство спит и видит, как бы все разбазарить. Империя разваливается на куски – взгляните на Индию! Эти чертовы социалисты позаботятся, чтобы за следующее десятилетие мы превратились во второсортную державу – им-то что за печаль? Пять лет с ними – и мы вернемся в 1937 год, когда наши армия и флот были курам на смех!

(Арчи знал, что Королевские ВВС он недолюбливает и обычно не принимает во внимание в своих расчетах.)

Беда с такими мужчинами, как он, заключалась в том, что их готовили ходить в плавания и командовать судами, а когда переводили на бумажную административную работу, от досады они превращались в сварливых и фанатичных консерваторов.

Он слушал воркотню Карстейрса, не перебивая, пока тот не дошел до стадии «у каждого в этой стране будет костюм и собственный треклятый автомобиль», и лишь потом сумел поднять вопрос, по которому пришел Арчи.

«Вот что бывает, – сказал он себе, – когда занимаешься делом, которое не любишь, просто для того, чтобы заработать ровно столько денег, чтобы и дальше заниматься тем же самым, – именно это я и делаю и должен остановиться».

Франция. Франция означала живопись – от этого слова он ощутил нервный трепет. Он так привык регулярно получать деньги, не испытывая той тревоги и возбуждения, какие всегда вызывали в нем попытки сделать что-то непростое, с изрядной долей вероятности, что потерпишь неудачу. В живописи, приступая к чему-то одному, можно прийти в итоге к чему угодно. Пока он работал, разрыв между тем, что он видел, и тем, как мог показать то, что видел, неумолимо разрастался, иногда до такой степени, что картина оказывалась заброшенной. Порой в ходе работы казалось, что игра стоит свеч, а результат чаще всего оказывался и не исходным видением, и не проваленной попыткой изобразить его, а чем-то вроде хитроумного компромисса. А потом, изредка и совершенно неожиданно, ему что-то удавалось… «Мне надо вернуться к этому», – думал он, беспокойно подходя к окну над балконом, чтобы выглянуть в сторону сквера.

Вечер был ветреный. Опадающие с деревьев лепестки ложились на землю к другим, уже потемневшим, – недавно прошел дождь. Малыш вяло попинывал большой резиновый мяч на одной из прямых, посыпанных гравием дорожек. «С точки зрения взрослых, скверы – самое подходящее место для детей, – думал он. – Там есть видимость зелени – трава, газоны, кусты, деревья, иногда цветы, – но все настолько упорядоченно и ограниченно, что не ощущается духа приключения, тайны: не доставляет удовольствие то, о чем заранее известно, что именно оно собой представляет». И он вдруг затосковал по тем двум видам из окон, по ровным рядам олив и абрикосов на красноватой почве, узким лентам полей подсолнухов или кукурузы, и обширным, захватывающим панорамам с другой стороны от дома, с долиной и холмами за ней, и далекими виноградниками на террасах, ниже которых раскинулась река – незримая, но обрамленная по ходу русла тополями, высаженными по берегам. Однако жаждал он в первую очередь света – той чистой пронзительной яркости, которой напитывался глаз. Пожалуй, лучшим в ней было ее постоянство – свет был одним и тем же изо дня в день. Очень быстро он выяснил, что работа над пейзажами в Англии – кошмар фальстартов и отсрочек, так как свет не бывает одинаковым даже два дня подряд, более того, меняется каждый час.

Да, он вернется туда – для начала на краткий отдых. И позовет с собой девушек.

– Очень любезно с вашей стороны, Арчи, но я, наверное, не поеду. Насчет Клэри не знаю – нет, могу предположить, но вы все-таки лучше спросите у нее сами. Она придет с минуты на минуту.

Она гладила какое-то шитье, локон каштановых волос падал сбоку на ее лицо так, что он его не видел. Босые ступни под длинной черной хлопчатобумажной юбкой казались белыми, как алебастр.

Свою комнату она устроила удивительно мило: стены бледного зеленовато-голубого оттенка, белая отделка, затянутый желтой плотной тканью пол. Шторы были сшиты из матрасного тика в белую и бледно-серую полоску и отделаны по краю желтой шерстяной бахромой. Над каминной полкой она повесила картину Рупа, которую он подарил ей на двадцать первый день рождения. По обе стороны от картины – два больших синих с белым подсвечника делфтского фарфора, сильно потрескавшихся, купленных ею еще в детстве – по ее уверениям, всего за шесть пенсов.

– Симпатичная у вас получилась комната. А как устроилась Клэри?

– Настояла на своем желании наклеить красные полосатые обои, так что выглядит она слишком тревожно и жарко. Но она все равно уже потеряла к ним всякий интерес, так что, думаю, пусть все остается как есть.

Она управилась, разложила отутюженное на диване и принялась складывать гладильную доску.

– Грустно, что вы не хотите во Францию.

– Правда?

Он хотел было подтвердить это, но она перебила:

– Мы не видели вас несколько недель, и вдруг вы заявляетесь без предупреждения, как снег на голову, – хоть бы позвонили! – и преспокойно предлагаете мне ехать с вами во Францию! Как будто… как будто я бесчувственная! А если у меня и есть чувства, они просто ничего не значат! И как меня только угораздило… – Внизу громко хлопнула дверь. – А вот и Клэри. Так что лучше вам спуститься к ней и спросить. – Подхватив сложенную доску, она с недовольным видом вынесла ее из комнаты.

Он оторопел. Никогда в жизни он не видел ее такой сердитой – в сущности, сердитой ее он не видел никогда. И что все это значит, начал было спрашивать он себя, но понял и устыдился своей бестактности. Вырвав листок из карманного ежедневника, он написал: «Очень сожалею, Полл. Простите, пожалуйста» – и пристроил его на каминной полке. И сошел вниз на поиски Клэри.

У нее было открыто, она стояла на коленях перед комодом; волосы были подстрижены совсем коротко, по-мальчишески, заметил он.

– Это я. Можно войти?

Она обернулась, и он увидел, что изменились не только волосы. Ее лицо покрывало что-то белое, вроде грима, глаза были будто закопченные от туши, а темная губная помада казалась почти черной.

– О, Арчи! Да, входите. Сядьте куда-нибудь, если найдете место. Сбросьте все эти тряпки со стула. – Она вскочила, послышался треск. – Ах, черт, моя юбка! Вот так всегда.

Она была в тесной черной юбке, черных чулках, как у больничной медсестры, и мужской рубашке с воротником и черным галстуком. «Не очень-то к лицу ей этот наряд», – подумал он, переложил ее пижаму на незаправленную постель и сел на стул.

– Беда в том, что машинка Полли шьет только в одну нитку, так что стоит ей лопнуть, как расползается весь шов. Где-то у меня были брюки… Секунду.

Она скрылась за дверью меньшей из комнат.

Ожидая, когда она вернется, он понял, что и вправду многое упустил, перестал следить за жизнью обеих девушек. Когда они только поселились здесь, он часто заходил, водил их поужинать и в кино, но теперь вдруг до него дошло, что если все втроем они развлекались так же часто, как они вдвоем с Клэри, то наедине с Полли он не провел ни единого вечера.

Клэри вернулась в черных, довольно мешковатых брюках – по его мнению, придающих ей слегка клоунский вид.

– У вас теперь вся одежда черная?

– Та, которую я ношу. Вы с Полл не виделись? Она обычно приходит раньше, чем я.

– Виделся. Зашел спросить, не хотите ли вы обе съездить со мной во Францию – просто отдохнуть.

– И что она ответила?

– Что она не хочет. Боюсь, это я дал маху. Думал… ну, понимаете, что много уже воды утекло.

– Нет. Она не согласится. У вас сигареты есть?

– Не знал, что вы пристрастились к курению.

– Да ладно, бывает кстати. – Ее накрашенные глаза казались громадными. Он поднес ей огонек, она села на пол напротив него и, подтянув поближе большую керамическую пепельницу, поставила ее между ними.

– Она, к сожалению, до сих пор считает, что влюблена в вас. Так что встречи с вами – чистой воды мазохизм.

– Ну и ну. А что у вас?

– А что у меня?

– Ну… все и вся. Почему вы в этой смешной одежде? Как у вас дела на работе? Как вы вообще? Я ведь теперь совсем не в курсе. Да, и как насчет Франции?

– К сожалению, я не смогу поехать во Францию по той же причине.

Он в тревоге уставился на нее.

– Господи, Клэри! У вас-то нет никакой тайной влюбленности в меня.

Это насмешило ее.

– Ой, ну прямо, Арчи, – сквозь смех выговорила она, – что вы несете! Можно подумать, я на это способна! Не слишком ли вы о себе возомнили, если вам в голову пришло такое?

– Но ведь это вы сказали, что не поедете по той же причине.

– Да. Я не могу, потому что влюблена – в другого. Смешно, что вы сами не додумались.

– Пожалуй, – согласился он. Он был обескуражен: ну конечно, вот в чем дело. – Расскажите мне о нем, Клэри. Чем он занимается? Как вы познакомились?

Она рассказала. У этого человека она работает. Его зовут Ноэль, и он женат.

– Вот те раз.

– Это неважно. Я все равно не верю в брак. И он тоже. А на Фенелле он женился из практических соображений. Она чудесный человек. И все понимает насчет нас с Ноэлем. Вообще-то мы обе нужны ему. Понимаете, он такой несчастный. Он ненавидит все в современном мире. Такого удивительного, умного, талантливого человека я еще никогда не встречала. Он столько всего знает обо всем. И занимается моим образованием. А сколько у него энергии – с ним пробудешь всего пару дней и выбьешься из сил. Не только у меня так. Фенелла считает так же. А ему даже спать почти незачем, и когда он не спит, всегда что-нибудь происходит. Так что мы с ней вроде как делим его между собой.