Элизабет Говард – Исход (страница 106)

– Ведь ты раньше работала при мне. А что сейчас?

– Ну, вообще-то… финал довольно трудный, и мне лучше как следует сосредоточиться на нем. Осталось всего две недели.

– Хорошо. Если ты хочешь.

– Да. Если можно.

– Не надо постоянно спрашивать, можно или нет, если знаешь, что все равно сделаешь по-своему.

– Ладно. Не буду. Чего бы я хотела, – продолжала она, – так это чтобы ты посадил меня в такси и я бы уехала. Я бы вообще не приезжала, но знала, что Полли обидится.

– Я тебя подвезу.

– Мне проще на такси.

– Не спорю, но я же здесь. Я подвезу.

Поездка, как ни странно, вышла неловкой. Наконец он спросил:

– В чем дело?

– Ни в чем. Просто хочу вернуться к работе.

– В коттедже все в порядке?

– Все по-старому, если ты об этом.

Он почти обрадовался, когда они остановились у Паддингтона. Она выскользнула из машины, помахала ему, сказала: «Спасибо, что подвез» – и повернулась, чтобы уйти, и тут он окликнул:

– Клэри! Как мне узнать, что ты уже закончила?

– Я отправлю тебе на домашний адрес открытку, – пообещала она и ушла, не оглянувшись.

Все эти две недели он почти с горечью думал: если он и вправду хотел, чтобы она стала самостоятельной, его желание определенно сбылось. Даже встреча с ним, похоже, не вызвала у нее особой радости. Она ни в чем не знает меры, периодически думал он: она человек крайностей, ничего не делающий наполовину. Так или иначе, если он соберется с духом, ему придется признать, что он делает предложение отнюдь не больной и напуганной девчонке: за последние шесть недель она обрела самообладание и страсть к работе – внушающую восхищение и вместе с тем слегка пугающую.

В то время он чего только не думал о ней. Думал о ее страстной натуре, ее решимости, о том, как ее волосы торчат надо лбом, словно хохолок, о ее неистребимом любопытстве, которое распространялось на что угодно и не пропадало, пока она не удовлетворялась результатами, о мельком увиденных маленьких белых, совершенно круглых грудках, о ее чудесных глазах, в которых, как в зеркале, отражалась ее сущность, – только на свадьбе ему так и не представилось случая заглянуть в них, поэтому ее чувства остались для него загадкой. Казалось, некую частицу ее он потерял. Доверие? Значит, вот что исчезло вместе с ее зависимостью? Или она изменилась неким другим загадочным образом? У него мелькала даже мысль, что за это время она успела влюбиться. Боже упаси, но в кого? Никого из местных они не знали, но рядом мог появиться какой-нибудь путник – по выходным многие гуляли по бечевнику, – однако если она и вправду работала так упорно, ей просто не хватило бы времени заводить знакомства. И в любом случае она сказала бы ему. Она никогда не лгала ему и не утаивала того, чему придавала значение. Безумием было даже помыслить такое.

К тому времени как он получил от нее открытку – спустя полных четырнадцать суток, в пятницу утром, в тот самый день, когда утренняя газета известила его, что «солнце заходит над Британской Индией», – ему уже начинало казаться, что он слегка не в себе.

Намеренно, по причинам, неясным для него, он явился в коттедж только после полудня. Был очередной жаркий солнечный день, и он, выйдя из машины, с удовольствием вдохнул аромат теплого чистого воздуха – с карамельным оттенком от сохнущего сена и перечно-сладким запахом флоксов, которые она посадила у обросшей мхом дорожки, ведущей к двери кухни. Он позвал ее разок, но ответа не дождался. Выгрузил из машины купленные утром припасы и свой рисовальный скарб, в несколько рейсов перенес их на кухню: дверь была не заперта, значит, она где-то рядом.

Дверь гостиной, выходящая в сад, тоже была открыта, и он увидел, что она там, в саду, лежит на лужайке, подсунув под голову старую диванную подушку. Подойдя ближе, он увидел, что она спит, но видимо, каким-то звуком разбудил ее, и она рывком села. На ней была старая черная бумажная юбка и что-то вроде белой нижней кофточки без рукавов, которой он никогда раньше не видел.

– Вот я и здесь наконец, – объявил он и опустился на траву, чтобы поздороваться поцелуем. Привычных объятий он не дождался, и это его слегка встревожило. – Ты не рада видеть меня?

– Рада – в каком-то смысле.

– А я – что ты дописала книгу.

– Да. Я тоже. В каком-то смысле.

– А в каком нет?

– Ну, это же как прощание с людьми в ней. Говоришь им «пока». А я к ним привыкла. И вообще не люблю прощаться. – Она обхватила руками подтянутые к груди колени. Арчи ощутил, как она напряжена.

– Будут и другие люди, – сказал он.

– Так я и знала, что ты это скажешь.

– Ну, тогда я скажу то, чего ты не знала… – начал он. Момент казался ему не самым подходящим, но что-то подтолкнуло его.

Однако продолжить он не успел – она перебила:

– Я должна сказать тебе кое-что.

Он ждал, но она умолкла, и в этом молчании он ощутил, как колотится его сердце.

– Я собирался спросить, не хочешь ли ты съездить отдохнуть во Францию, – в отчаянии объяснил он: трусливая полумера, но он уже был напуган.

– Нет, – ответила она. – Боюсь, не получится.

Наверняка влюбилась, думал он, окидывая взглядом ее руки (чистые), ногти (необгрызенные), волосы (ухоженные и блестящие). Господи! Сияющая, очаровательная, она выглядела девушкой, которая только что нашла своего избранника…

– Клэри, ты должна сказать мне… пусть будет трудно, но ты обязана мне сказать, черт возьми…

– ЛАДНО! – выкрикнула она так громко, что сама была потрясена, он это видел. Уставилась в землю, потом вскинула голову и посмотрела на него в упор. –   Помнишь, что случилось с Полли – давным-давно?

Он не понял, о чем она.

Но увидел, как она судорожно сглотнула и сильно побледнела.

– Я не могу поехать с тобой во Францию и не могу продолжать жить так же, как мы живем. Когда ты уехал, я кое-что узнала. Раньше я понятия не имела, а теперь знаю.

– Дорогая, постарайся все же объяснить, что это за чертовщина такая.

– Будешь смеяться – я правда захочу тебя убить, – заявила она почти так, как сделала бы прежняя Клэри. – Оказалось, что я чувствую то же, что и Полли когда-то – к тебе. Сначала я сама себе не верила, потому что так хотела, чтобы это оказалось неправдой. Но это правда. Целиком и полностью. – Она шмыгнула носом, и единственная огромная слеза выкатилась из ее глаза. – Я не выдержала бы столько выходных с тобой, если бы ты был для меня как дядя, или учитель, или еще кто-нибудь. Это… – Теперь ее глаза были полны слез. – Это просто какое-то ужасное невезение. Во всяком случае, для меня. Когда я увидела тебя на свадьбе, меня как током ударило. Понимаешь?

Секунду ему казалось, что он рассмеется – от облегчения на грани истерики. Но он удержался, взял ее за руки, а когда к нему наконец вернулась способность говорить, произнес:

– Удивительное совпадение. Потому что именно это я и собирался тебе сказать.

Он думал, что этим все и кончится, что они кинутся друг другу в объятия; но он не учел ее недоверчивости, ее неверия, что хоть кто-то способен полюбить ее, ее подозрений, что он просто старается быть добрым с ней, «умасливает ее», как она выражалась. Он поднялся и помог ей встать.

– Я так тебя люблю, – сказал он, – и я так долго любил тебя.

От поцелуя у него возникло обморочное ощущение – голова стала легкой и закружилась, и это она сказала:

– Может, нам лучше лечь?

Они шли медленно, часто оступаясь, потому что не могли глаз отвести друг от друга, и остановились только у подножия лестницы, так как для двоих она оказалась слишком узкой. Он взял ее за руку, чтобы повести за собой, потом снова поцеловал.

– Помнишь вечер, когда Пипетт привез ту записку от твоего отца? И как ты сказала, что тебе прислали «второй кусочек любви»?

Она кивнула, и он увидел, что недоверие улетучилось из ее глаз.

– А вот и третий, – заключил он, – третий кусочек любви.

– Только он будет не прислан, а отдан, – сказала она, – ведь ты здесь.