Элизабет Говард – Беззаботные годы (страница 69)

Тем же утром во время завтрака Реймонд позвонил в Милл-Фарм с известием о смерти тети Лины. Нора сразу поняла, что произошло, услышав, как ее мать говорит каким-то не своим, искусственным голосом. Норе казалось, что никто не станет всерьез горевать о смерти тети Лины, ведь она была ужасно старой, хоть и радоваться тут нечему, однако она заметила, что тетя Вилли как будто заразилась маминым голосом, и теперь они одинаково восклицали, какое это горе. Похороны состоятся в понедельник, сказала Джессика, Реймонд решил, что Анджела и Кристофер должны сопровождать ее в поездке во Френшем.

– Ой, а можно и мне тоже? – попросила Нора. – Я еще никогда не бывала на похоронах!

– Бывала, – возразил Невилл. – На похоронах Бексхилла на прошлой неделе. Ты тоже присутствовала.

– Недели нет! – задумчиво произнесла Луиза. – И целы башмаки, в которых рыбкин гроб сопровождала…

– Тише, дети! А если вы уже позавтракали – идите.

Лидия сразу же уселась на место.

– Мамочка, а куда бы ты хотела, чтобы мы пошли? То есть куда бы хотела больше всего?

– К чертям, – подсказал Невилл, – ну или в уборную, наверное.

Джуди, которая всегда ела медленно, запихала свой тост в рот и спросила:

– А хоронить толстых трудно? Тетя Лина была просто великаншей, – пояснила она.

– Джуди, будь любезна замолчать и покинуть комнату!

– Вот и нам тоже пора, – сказала Луиза Норе, пока их не выставили.

Вилли вздохнула с облегчением, а потом сообразила, что Анджела все еще с ними.

– Не волнуйся, мама, мне тоже пора, а то я опоздаю на сеанс.

И она действительно позировала Руперту, который писал ее портрет, – ежедневно с десяти до часу, благодаря чему она проводила наедине с ним по несколько часов, не говоря ни слова. Портрет был почти закончен, но Анджела лелеяла надежду, что он начнет еще один.

– Порой я опасаюсь, как бы она не увлеклась Рупертом, – заметила Джессика, когда ее дочь покинула столовую.

– О, это совершенно неважно. Рупертом она может увлекаться сколько угодно. Думаю, она просто в восторге от того, что с нее пишут портрет. Помнишь, как ликовала ты, когда Генри Форд рисовал тебя для книги сказок?

– Да, но до него-то самого мне не было ровным счетом никакого дела. Просто взыграло тщеславие, – она слегка встряхнулась. – Господи, бедный Реймонд! Ему придется взять на себя все устройство похорон, а он ничего не смыслит в таких делах.

– Видимо, тебе придется ехать?

– Разумеется. Вот только детей мне бы не хотелось брать с собой. Кристофер страшно разнервничается, Реймонд начнет злиться на него, а Анджела, вероятно, надуется и скажет, что у нее нет подходящей одежды. И если уж на то пошло, у меня тоже.

– Могу дать тебе свое платье – черное с белым, если оно тебе не слишком коротко. А если ты оставишь детей здесь, значит, вернешься быстрее.

Вилли не говорила Джессике о своей возможной беременности, но знала, что будет скучать по сестре: больше она ни с кем не была настолько близка. Мало того, пробыв несколько недель рядом с Джессикой, Вилли осознала, как она одинока.

Тем же утром в одиннадцать один из грузовиков компании «Казалет» занял всю подъездную дорожку, водитель выбрался из кабины и постучал в окно кухни огрызком карандаша, вынутым из-за уха. Миссис Криппс, поглощенная приготовлением рагу по-ирландски из семи фунтов костистой части бараньей шеи, послала Дотти разыскать миссис Казалет-старшую. Но Дотти с поисками справилась неважно. И потому исчезла, зная, что с невыполненным распоряжением к миссис Криппс лучше не возвращаться. Время шло; водитель удалился в кабину, где съел булку, посыпанную тертым кокосом, выпил термос чаю и прочитал Star. Миссис Криппс совсем о нем забыла – до тех пор, пока ей не понадобилась корзина слив «виктория» и она не сообразила, что Дотти так и не принесла ее от задней двери, куда ее доставил Макалпайн. Пронзительным голосом миссис Криппс принялась звать Дотти, Айлин сказала, что уже довольно давно ее не видела, а сливы стоят на прежнем месте – на самом солнцепеке, и к ним уже слетелись осы.

– Айлин, лучше сходите-ка вы за старшей хозяйкой, хотя и так видно, что за ужином у нас будет одним едоком больше.

И Айлин отправилась стучать в дверь гостиной, где Дюши и Сид играли дуэтом.

– Удивительное дело, – сказала Дюши, вернувшись в гостиную к Рейчел и Сид. – Этот человек привез двадцать четыре походные койки, которые, по его словам, распорядился доставить сюда Уильям. Зачем бы это?

– Возможно, на случай эвакуации, – предположила Сид.

Дюши заметно успокоилась.

– О, искренне надеюсь, что не для чего-нибудь еще! Помните тот жуткий случай, когда он познакомился в поезде с крикетной командой и пригласил ее на выходные, а кормить их было нечем, кроме макарон с сыром? Как думаете, кого он собирается эвакуировать? Боже мой, а если членов его клуба? Они же все привыкли к такой сытной пище!

– Дорогая, я уверена, этого не будет. Ты же знаешь, он любит подстраховаться. И если что-то покупает, то всегда дюжинами, – успокаивала ее Рейчел, но чувствовала уколы тревоги.

– И кстати, где он сам?

– Уехал в Брид. Говорят, один из местных жителей на редкость умело ищет место для колодцев. Папа собирается с его помощью бурить еще одну скважину для новых коттеджей. Обещал вернуться к обеду. Мы сами позаботимся о водителе грузовика, дорогая, правда, Сид?

– Безусловно.

– Только следи, чтобы она ничего не поднимала, Сид! У нее только-только стало получше со спиной.

– Ладненько.

– На этом все.

– Вы уже закончили?

– Нет-нет, но мне уже пора, – он вытер кисть тряпкой. – Надо встретить Зоуи с поезда. Э, да я опоздаю, если не выеду сейчас же. Будешь умницей, сможешь вытереть мои кисти, ладно?

Разумеется, она могла.

– Дай бог тебе здоровья.

И он уехал. Гром среди ясного неба. Он ни словом не обмолвился о возвращении Зоуи. «Надо встретить Зоуи с поезда». Может, на самом деле он и не хотел ее встречать, просто считал своим долгом, ведь они женаты. Она медленно встала. Сидя неподвижно с повернутой к нему головой, она чувствовала, как все тело затекает, а иногда от стараний сохранить неподвижность ее била дрожь. Но все это можно было вытерпеть, чтобы побыть вместе, а еще – ради десятиминутных перерывов через каждый час, когда он давал ей сигарету и хвалил за то, как она хорошо позирует. Бросит ли он писать ее портрет теперь, когда вернется Зоуи? Наверняка хотя бы закончит, ведь он убил на него столько времени. Он нарисовал ее сидящей в большом кожаном кресле с высокой спинкой, которое обычно стояло в дальнем конце бильярдной. Кожаная обивка была черной с зеленоватым отливом, он посадил ее под углом, но просил смотреть на него, сложив руки на коленях. Хоть она принесла ему на выбор свои лучшие наряды, он отверг их все и в конце концов одел ее в свою старую шелковую рубашку – зеленовато-белую. Рубашка была слишком велика ей, но он закатал рукава и расстегнул две верхние пуговицы. Ее буквально разрывало от острого удовольствия надевать принадлежащую ему вещь и ощущения, что в ней она выглядит ужасно. Он также запретил ей завивать волосы, связал их сзади тускло-зеленой лентой, к сожалению, принадлежащей Зоуи, и сказал, что предпочитает видеть ее с ненакрашенными губами. Ей самой казалось, что она выглядит неряшливо и блекло, он даже придал ее глазам аквамариновый оттенок. Как будто это вовсе не она. Он говорил, что она красива – чего же еще она могла желать? Только чтобы это продолжалось вечно, подумала она, и глаза наполнились слезами. Иногда она нарочно принимала позу неправильно, чтобы он подошел и поправил ей голову руками, но он больше ни разу не коснулся ее лица. Она вынула кисти из банки из-под джема, куда он ставил их, и принялась вытирать тряпкой, пропитанной скипидаром. «Теперь все станет только хуже, – думала она. – Мало того, что начиная с обеда здесь будет Зоуи, так еще и наши каникулы заканчиваются, и вскоре меня увезут обратно в Лондон, далеко от него. Я этого не вынесу».

В пятницу утром Полли проснулась с теми же чувствами, с которыми засыпала накануне – с тревогой, страхом, полная мрачных предчувствий. Это было как страшный сон, но не только ночью: как раз ночью она не испытывала никаких чувств, не видела даже снов. Чувства возникали откуда ни возьмись, когда, казалось бы, все хорошо и обычно, и остается лишь тревожиться о всяких мелочах – например, сумеет ли она заразиться ветрянкой вовремя, или как втолковать Дюши, что горячее молоко – тошнотворная отрава, следовательно, не может быть полезным, и вдруг без предупреждения то, чего она на протяжении стольких лет боялась больше всего на свете, стало не просто вероятным, но и неминуемым. Это началось вчера после чая: она ушла к своему любимому дереву в саду за огородом, – дереву, которое раньше было любимым у них с Луизой, только теперь Луиза им больше не интересовалась и охотно уступила его Клэри, – устроилась на лучшей ровной ветке довольно высоко, где могла сидеть, прислонившись спиной к стволу, и читать так, чтобы никто ее не видел. Она читала задание на каникулы, мисс Миллимент разрешила им выбирать книги из списка, который сама составила, и Полли выбрала «Крэнфорд», а он оказался довольно скучным. Поэтому, когда она услышала внизу голоса, то сразу отвлеклась. Голоса приближались, она уже видела, что это тетя Рейч и Сид. Полли собиралась окликнуть их, но вдруг поняла, что тетя Рейч плачет – редкое явление для взрослых. А потом стало ясно, что они сейчас остановятся под деревом, и было уже слишком поздно сообщать, что и она здесь. Они заговорили о какой-то Иви и о том, как она закатила сцену из-за отъезда Сид, а тетя Рейч вдруг воскликнула: «Но если ты вернешься в Лондон и начнется война, будут бросать бомбы, начнутся ужасные налеты, кто-то говорил даже, что они за два или три налета могут сровнять Лондон с землей, или пустят газ – невыносимо думать, что все это тебе придется выдержать, когда рядом не будет меня!»