Элизабет Говард – Беззаботные годы (страница 3)

Жизнь, которую я веду, думала она (мысль не новая, скорее возобновляющаяся), – именно то, чего от меня ждут: ждут дети, всегда ждала мама и, конечно, ждет Эдвард. Вот что происходит с людьми в браке, только не каждому удается сочетаться браком с таким видным и приятным мужчиной, как Эдвард. Но избавление от самой идеи выбора, или, по крайней мере, избавление от необходимости выбирать после первых же свиданий, придало ее поведению желательную степень долга: она была серьезной натурой, обреченной на жизнь более поверхностную, чем мог бы выдержать ее характер (если бы все сложилось совсем иначе). Несчастной она себя не чувствовала, просто была способна на большее.

Переходя через лестничную площадку к большой гардеробной мужа, примыкающей к их ванной, она услышала, как Лидия этажом выше кричит на няню. Значит, ей уже заплетали косички. С нижнего этажа слышался до-мажорный этюд фон Бюлова. Луиза репетировала.

Застекленные двери столовой выходили в сад. Обстановка – лишь самое необходимое: восемь прекрасных стульев чиппендейл – гарнитур, подаренный на свадьбу отцом Эдварда, большой стол из древесины альбиции, в настоящий момент накрытый белой скатертью, буфет, где на электрических подставках подогревались почки и омлет с помидорами и беконом, крашеные кремовые стены, несколько мозаичных панно из пестрого древесного шпона, настенные светильники (подделка под Адама) с маленькими абажурами в виде половинок раковин, газовый камин и старое, потертое кожаное кресло, в котором любила читать Луиза, уютно свернувшись клубком. В целом впечатление создавалось слегка неприглядное, но этого не замечал никто, кроме Луизы, которая считала, что столовая выглядит уныло.

Лидия сидела, держа нож и вилку в положении разведенного Тауэрского моста, пока няня нарезала помидоры и бекон. «Если попадутся почки – выплюну», – недавно предупредила она. Ранним утром ее разговоры с няней состояли преимущественно из угроз с обеих сторон, но поскольку ни одна из них не поддавалась на провокации, трудно было определить, какими окажутся последствия, если кто-нибудь все-таки решит пойти до конца. Впрочем, Лидия прекрасно знала, что няне и в голову не придет отменить поход в Daniel Neal, а няня – что Лидия ни за что не станет плеваться почками или еще чем-нибудь при папочке. А папочка наклонился, чтобы поцеловать ее в макушку, как делал каждое утро, и она вдохнула его чудный запах дерева и лавандовой воды. Сейчас он сидел во главе стола перед большой тарелкой, полной всякой всячины, и читал Telegraph, прислоненный к розетке с джемом. Почки ему были нипочем. Он резал их, а противная страшная кровь вытекала, и он подчищал ее поджаренным хлебом. Лидия шумно отхлебнула молока, чтобы он поднял голову. Зимой он ел бедных птичек, которых сам пристреливал, – куропаток и фазанов с крошечными черными скрюченными лапками. Но головы он так и не поднял, а няня забрала у нее кружку и переставила подальше. «Ешьте завтрак», – произнесла она особенным тихим голосом, которым говорила только в столовой во время еды.

Вошла мама. Она ласково улыбнулась Лидии и обошла вокруг стола, чтобы поцеловать ее. От нее пахло сеном и какими-то цветами, так что Лидии не то чтобы прямо захотелось чихнуть, но в носу защекотало. Волосы у мамы были красивые и кудрявые, вот только белые ниточки среди них тревожили Лидию: ей не хотелось, чтобы мама умерла, а все, у кого белые волосы, часто умирают.

Мама спросила: «А где Луиза?» – довольно глупо, как будто не слышала, что Луиза еще играет.

– Сейчас позову, – ответила няня.

– Спасибо, няня. Наверное, часы в гостиной остановились.

На завтрак мама ела Grape Nuts[4] и кофе с тостом и сливками из отдельного крошечного сливочника. И заодно читала свою почту, то есть письма, которые бросали через дверь, а они разлетались по натертому полу в холле. Лидии однажды тоже пришла почта – на прошлый день рождения, когда ей исполнилось шесть лет. Еще она каталась на слоне, ей в молоко подлили чаю, и в первый раз в жизни ее обули в уличные ботинки на шнурках. Этот день Лидия считала лучшим в своей жизни, а это не шутки, ведь она уже прожила очень много дней. Звуки пианино смолкли, вошла Луиза в сопровождении няни. Лидия обожала Луизу, потому что она была ужасно взрослая и зимой носила чулки.

Лу заговорила:

– А ты идешь обедать, мама. По одежде видно.

– Да, дорогая, но вернусь проведать вас, а потом мы с папой снова уйдем.

– Куда идете?

– В театр.

– Что будете смотреть?

– Пьесу «Тележка с яблоками» Бернарда Шоу.

– Везет вам!

Эдвард оторвался от своей газеты.

– С кем мы идем?

– С Уэрингами. Сначала мы ужинаем с ними, ровно в семь. Одеться надо по-вечернему.

– Скажи Филлис, пусть подготовит для меня одежду.

– А вот я никогда не хожу в театр.

– Луиза, неправда! Ты всегда ходишь на Рождество. И на свой день рождения в качестве подарка.

– Подарки не в счет. Я о том, что обычно я там не бываю. А должна бывать, если собираюсь сделать актерскую карьеру.

Вилли пропустила ее слова мимо ушей: она просматривала первую полосу Times.

– О боже. Мать Молли Странгуэйс умерла.

Лидия спросила:

– А сколько ей было лет?

Вилли подняла голову.

– Не знаю, дорогая. Но, наверное, уже немало.

– А волосы у нее были белые?

Вмешалась Луиза:

– А как узнают, кто когда умер, чтобы напечатать об этом в Times? Ручаюсь, в мире умирает гораздо больше людей, чем поместится на страницу. Как же тогда выбирают, про кого напечатать?

Отец объяснил ей:

– Никто не выбирает. Тот, кто хочет что-либо опубликовать, платит.

– А король? Он тоже должен заплатить?

– Нет, он – другое дело.

Лидия, которая перестала жевать, спросила:

– До скольких лет живут люди?

Но произнесла она это так тихо, что ее, похоже, никто не услышал.

Вилли, которая поднялась, чтобы подлить себе кофе, заметила пустующую чашку Эдварда и наполнила заодно и ее со словами:

– У Филлис выходной, так что твою одежду разложу я. Постарайся вернуться не слишком поздно.

– А до скольких лет живут мамы?

Заметив выражение лица младшей дочери, Вилли поспешила заверить ее:

– Долго-долго! Вспомни мою маму и папину тоже. Они ужасно старые, и обе в добром здравии.

– Зато стать жертвой убийцы можно в любое время, в любом возрасте. Вспомни Тибальта. И принцев в Тауэре.

– А что такое «жертва убийцы»? Луиза, что такое «жертва убийцы»?

– Или утонуть в море. Потерпеть кораблекрушение, – мечтательно добавила Луиза. Потерпеть кораблекрушение было ее заветной мечтой.

– Да замолчи же, Луиза! Неужели не видишь, как она волнуется?

Но было уже слишком поздно. Лидия разразилась судорожными всхлипами. Вилли подхватила ее на руки и прижала к себе. Луиза раскраснелась и надулась от стыда.

– Ну-ну, мой утеночек. Вот увидишь, я буду жить очень-очень долго, а ты вырастешь, и дети твои будут уже большие, совсем как ты, и будут носить ботинки на шнурках…

– И рединготы?

Она все еще всхлипывала, но ей уже хотелось редингот – твидовый, с разрезом сзади и карманами, чтобы надевать, когда идешь кататься верхом, – и ей показалось, что момент самый подходящий, чтобы получить его.

– Посмотрим, – Вилли посадила Лидию обратно, а няня велела:

– Допивайте молоко.

Лидии хотелось пить, поэтому она послушалась.

Эдвард нахмурился, глядя на Луизу, потом спросил:

– А как же я? Ты не хочешь, чтобы и я жил вечно?

– Не так долго. Но чтобы и ты – да, хочу.

Луиза сказала:

– Я-то хочу. Когда тебе будет за восемьдесят, я буду возить тебя, беззубого, в кресле на колесах, а ты – пускать слюни.

Как она и рассчитывала вернуть себе его расположение, отец покатился со смеху.

– Буду ждать с нетерпением, – отец встал и вышел, унося с собой газету.

Лидия объявила:

– Он в уборную пошел. По-большому.