Элизабет Гиффорд – Добрый доктор из Варшавы (страница 45)
Глава 41
Киев, январь 1943 года
В начале сорок третьего, когда январь запорошил снегом землю, из Варшавы до Киева долетают поразительные вести. По всему городу их передают шепотом из уст в уста. Когда гестаповцы пришли очистить гетто от евреев, не занятых на работах, группа молодежи дала им отпор. Были убиты десятки немцев, им даже пришлось отступить. Над стенами гетто на виду у всех взвились еврейский и польский флаги.
Миша уверен, что Ицхак, Тося и все остальные из коммуны на Дзельной наверняка были в числе бойцов. Сколько же ребят погибло, отбиваясь от немцев?
Он и сам готов взять в руки оружие и сражаться, сделать хоть что-то, чтобы война поскорее закончилась. Если бы только найти способ присоединиться к Красной Армии и гнать немцев до самого Берлина.
Три месяца спустя в гетто входят отряд эсэсовцев и танки, чтобы окончательно разгромить повстанцев. Операцией руководит командир СС Юрген Штроп. Весь мир с волнением следит за тем, как семьсот молодых ребят столько времени противостоят мощной армии вермахта, имея лишь пистолеты, ручные гранаты и пару пулеметов.
Мише и другим рабочим удается настроить приемник на волну независимой польской радиостанции. Генерал Сикорский призывает всех поляков брать пример с бойцов гетто и всеми силами помогать им. Евреи в гетто борются не только за свою свободу, но и за свободу Польши и всей Европы.
Повстанцы яростно сражаются целый месяц. Но постепенно, квартал за кварталом, немцы сжигают гетто дотла, его обитателей вытесняют из подвалов газом и дымом пожаров, а потом расстреливают или увозят в лагеря.
Впрочем, немцам недостаточно убрать из гетто людей. Каждое здание, за исключением немногих, которые использует гестапо, должно быть взорвано и сожжено. Руины сровняют с землей, каждый уцелевший кирпич вывезут. Наконец Юрген Штроп посылает Гитлеру подробный отчет с многочисленными фотографиями, на титульном листе красуется надпись: «Варшавского гетто больше не существует».
Но даже теперь немецкие солдаты отказываются патрулировать руины, оставшиеся на месте гетто, после наступления темноты. Они боятся еврейских призраков.
От поляка, приехавшего в Киев из Варшавы, Миша узнает, как горожане с арийской стороны смотрели на пылающее гетто, рыдая от ужаса и сострадания, но ничего не могли поделать.
– И все же, – добавляет он, – стыдно сказать, но нашлись люди, которые как ни в чем не бывало кружились на каруселях во время пасхальной ярмарки, нарядные дети раскачивались на качелях, взлетая в воздух в маленьких креслицах. Им было весело, они будто не замечали клубов дыма за стенами гетто.
– Сколько же людей, по-вашему, осталось в гетто?
Человек смотрит на него с недоумением.
– Никого не осталось. Гетто больше нет. Ничего, кроме сожженных зданий и руин.
Миша бредет к реке. Там, на берегу, он дает волю слезам, рыдает и воет в темноте.
Глава 42
Киев, ноябрь 1943 года
Уже год, как Миша приехал в Киев. Он выдает себя за украинского поляка. Он хорошо говорит на обоих языках, у него светло-карие глаза и русые волосы, он высок, как русский, и никто здесь не принимает его за еврея.
Однажды унылым ноябрьским утром он стоит на подъездных путях Киевского вокзала среди других рабочих, сгрудившихся вокруг железной печки – крошечного очага тепла в облаке морозного тумана. Вот уже несколько недель на том берегу Днепра не умолкает грохот русских пушек. Красная Армия все ближе, она гонит вермахт на запад. В ответ немцы, отступая, взорвали все мосты через Днепр. Войска Сталина застряли на дальнем берегу, не имея возможности переправить свои совершенно новые танки. Но русские уже строят понтоны. Скоро они переправятся через реку и будут в Киеве.
– По крайней мере, когда придут Советы, мы увидим, как драпают немцы, – говорит Антон.
Костя качает головой:
– Дурак, ты же украинец. Знаешь, что будет, когда придут русские? Ты что, не слышал? Всех украинцев с оккупированных территорий Советы сразу же призывают в армию. Вручат тебе полкирпича вместо оружия, поставят на передний край. И все немецкие пули достанутся тебе.
– Они считают, мы должны были восстать и бороться. Для них мы все предатели.
– Какая разница, кто будет нас гнобить – советская власть или немцы?
– И все-таки послушай меня, когда придут Советы, не называй себя украинцем.
– Одно хорошо, евреев больше нет. Гитлер оказал нам дружескую услугу.
Миша выливает в огонь остатки жидкого кофе и возвращается на рабочую площадку. Внешне он никак не реагирует на слова этого человека, да и в душе почти не ощущает гнева. Его сердце будто застыло от жестоких зимних холодов.
Полгода назад весть о разгроме гетто обрушилась на него, словно физический удар. В ту ночь он упал на кровать, окаменев от горя, испытывая мучительную боль при мысли, что молодые люди из коммуны на Дзельной вряд ли остались живы.
И он невыносимо страдает, не имея вестей о Софии. Вот уже целый год Миша ничего не знает о ней. Онемевшими от холода руками он достает из бумажника ее фотографию. Исхудавшее от голода лицо выглядит хрупким, совсем детским. Но прямой взгляд говорит о мужестве и решимости. Ее глаза светлые, почти прозрачные. Снимок немного засвеченный, бледный и размытый, и кажется, будто лицо девушки растворяется в тумане. Ему так хочется увидеть наяву глаза синего цвета. И ощутить, каково это – держать в объятиях ее хрупкое тело. Он воскрешает в памяти прежние эмоции, когда рядом с ней чувствовал, будто вернулся домой, но нежную гладкость ее кожи ему удается вспомнить уже с трудом. Как одиноко в сером и угрюмом Киеве, холодном городе чужих людей, и все же он верит, что София жива. И, вопреки всему, надеется, что его семья в Пинске выжила в немецкой оккупации. От отца и сестры нет никаких вестей, только страшные слухи о массовых расстрелах в Пинске.
Иногда ему кажется, что он уже не может отличить холод в руках и ногах от холода в сердце. Может, лучше застыть неподвижно, пусть ледяной ветер пронизывает тело насквозь. И стоять так, пока сердце не остановится и не наступит вечный покой.
Нет, он никогда не поддастся отчаянию и депрессии, пока нужен Софии. Нужно верить, что она жива и ждет встречи с ним.
На следующее утро он замешивает бетон, лопатой разравнивает мокрый грунт и со шлепком укладывает смесь. Он смотрит вдаль, на железнодорожные пути, уходящие на запад, туда, где прячется София.
Повсюду ходят одни и те же невнятные слухи. Когда придут Советы, всех украинцев запишут в штрафники и бросят под колеса немецкой армии. Он слышал, что Советы относятся с подозрением и к тем, кто приехал из Польши. Так что, вполне возможно, Мишу арестуют и расстреляют как шпиона, прежде чем он успеет все объяснить.
Да и доживет ли он до этого дня? Говорят, Красная Армия – самая мощная из всех, когда-либо существовавших. Дожидаться, когда она обрушит на Киев град ракет, – значит дожидаться смерти.
Нужно уехать из Киева до прихода Красной Армии.
На следующее утро Миша просыпается и видит на оконном стекле нарисованный морозом букет папоротника, когда он моется, изо рта идет белый пар. Одевшись потеплее, он складывает вещи в рюкзак и отправляется на станцию. На кривом металлическом стержне болтается наполовину вырванный бюст Ленина. Под ним висят написанные от руки черными готическими буквами нацистские плакаты, высмеивающие великого вождя.
Здание вокзала похоже на белый дворец. Миша проходит через залитый светом главный зал, мимо высоких окон в виде арок. Выйдя наружу, он идет к подъездным путям, делает небольшой крюк и прячет свой рюкзак в кустах за складскими навесами.
В одиннадцать у рабочих перекур. Миша идет к складам, достает рюкзак и отправляется в дальний конец одной из платформ. Десять минут двенадцатого сюда прибывает поезд, идущий на запад. Дождавшись, пока он остановится, Миша находит пустой товарный вагон с незапертой дверью. Укрывшись за облаком пара, он незаметно проскальзывает внутрь и садится в углу темного вагона.
Усталость и вагонная тряска сделали свое дело, должно быть, он проспал довольно долго, положив под голову рюкзак. Когда он просыпается, близится вечер, красный луч заходящего солнца бьет в глаза сквозь щель между досками. Поезд замедляет ход, останавливается. Миша осторожно отодвигает дверь. Сумерки, он вдыхает свежий запах фруктовых садов, над которыми поднимается холодный туман. Они стоят на крошечной станции где-то в глуши, здесь останавливаются, чтобы погрузить продовольствие с ферм. Он вылезает из вагона.
Темнеет, мороз крепчает. Миша бредет по зимним садам. В сумерках шелест невысоких деревьев напоминает шум волн, на ветках кое-где еще висят серые листья. Под ногами хрустит схваченная морозом трава. Наконец Миша находит сарай и проводит в нем ночь. Он просыпается, дрожа от холода, достает из рюкзака хлеб, ест и снова бродит по садам среди голых яблонь по хрустящей замерзшей земле.
На краю одного сада он замечает одноэтажный деревянный дом с черепичной крышей. Вокруг дома ограда из кольев, за ней видны грядки темно-зеленой капусты. Женщина в платке рубит дрова. Он смотрит, как она с трудом поднимает топор, как он падает, как раскалывается дерево. Ее руки слишком тонки для тяжелого топора. Наконец она замечает Мишу, стоящего за забором, прижимает топор к груди и смотрит на него испуганно, но грозно. На вид ей около тридцати.