Элизабет Гиффорд – Добрый доктор из Варшавы (страница 38)
Около четырех часов Мишина бригада возвращается в гетто. После работы он спешит к Софии, отнести хлеб, который у них совсем закончился. На улицах стоит непрерывный гул, к Умшлагплац несутся грохочущие грузовики, заполненные людьми. Когда мимо проезжает грузовик и охранник ради забавы, наугад, стреляет в толпу, Миша прижимается к стене, а затем ускоряет шаг. Неужели облава была на улице у Софии?
Когда из Люблина прибыли гестаповские боссы вместе с украинскими и латышскими солдатами, в гетто начался настоящий, невиданный ранее террор. Расстрелы и жестокие избиения стали обычным явлением. Все рассказы об ужасах в Люблине оказались правдой. Теперь это ясно всем. Приехавшие охранники, закаленные опытом уничтожения Люблинского гетто, отличаются неимоверной жестокостью.
В квартире на Огродовой Миша застает девушек и их мать, но они вне себя от волнения.
В доме совсем не осталось еды, и отец вышел, чтобы занять очередь в столовую. Она до сих пор работает в доме неподалеку, еду выдают из окна первого этажа. Но сейчас выйти на улицу – уже риск, никто не знает, какой дом будет окружен еврейской полицией и украинскими охранниками на этот раз.
– Три часа, – говорит София. – Он ушел три часа назад и до сих пор не вернулся. Вдруг была облава… Я должна…
– Нет. Оставайся дома.
Миша снова торопливо спускается по лестнице и бежит по улице. У входа в дом, где работает столовая, стоит еврейский полицейский. Людей нет, двор завален сломанной мебелью, разодранными чемоданами и туфлями без пары, ветер поднимает в воздух пыль и бумагу. Темные пятна на земле, красные полосы на одной из стен. Кровь.
Он подскакивает к еврейскому полицейскому и трясет его, оторопевшего от неожиданности.
– Вы не видели пана Розенталя – невысокий, худенький, темные волосы с проседью? Он стоял в очереди за супом.
Полицейский смотрит на него – хитрая, трусливая марионетка в самодельной форме.
– Из этого дома все отправлены на Умшлагплац. Так что, если он был здесь в очереди за супом… Я не знал, чем нам придется заниматься…
Тратить время на разговоры больше нельзя. Нужно скорее бежать, может, он успеет спасти мистера Розенталя от посадки в поезд. Отец Софии слишком слаб, ему не выжить в трудовом лагере в России или где там еще. Миша бежит по улицам к Умшлагплац, но у входа в зону отправки перед деревянными воротами с натянутой поверх колючей проволокой стоят немецкие охранники с винтовками. За этими воротами еще одни ворота, а что дальше внутри, Миша не может разглядеть.
Всем своим видом охранники показывают, что Мише лучше уйти, иначе они будут стрелять.
Если господин Розенталь внутри, сделать уже ничего нельзя.
Он уходит один, без господина Розенталя. Остается позади грузовой двор, куда раньше привозили скот из сел. Жуткая весть, которую он принесет, лежит на душе тяжким камнем, земля качается у него под ногами, когда он возвращается на Огродову.
В тот же день Эстерку, девушку, которая за десять дней до этого организовала детский спектакль, посылают забрать лекарства из больницы неподалеку от приюта.
Когда она подходит к зданию больницы, на улицу внезапно выплескивается толпа. Сотни бегущих ног. Люди беспорядочно мечутся, их подгоняют оцепившие район полицейские и охранники в черной форме. Они выталкивают из арок жителей близлежащих домов, выстраивают на дороге в колонну по четыре человека. Эстерка оказывается посреди охваченной паникой толпы, ее загоняют в строй и заставляют сесть на корточки вместе с остальными напуганными людьми, а вооруженные охранники между тем выстраиваются вдоль тротуаров. Из домов доносятся крики и выстрелы, от каждого залпа она вздрагивает. Женщина рядом с ней плачет, прижимая к себе дочь-подростка. Все в ужасе, никто не знает, что будет дальше.
Почти час, пока охранники проверяют дома, колонна из сотен людей сидит на корточках под звуки выстрелов, крики, лай собак. Внезапно им приказывают подняться и идти в северном направлении.
– Но куда они нас отправляют? – говорит женщина, вцепившись в руку дочери. – Ведь на нас летние платья. И сандалии. Если трудовой лагерь в России, как мы переживем там зиму, ведь на нас и одежда, и обувь летние?
Они направляются к Умшлагплац, прохожим на тротуарах приказано стоять на месте, пока колонна не пройдет. Эстерка замечает в толпе знакомое лицо. Эрвин. От потрясения он застыл на месте с открытым ртом. Ей удается крикнуть ему, чтобы сообщил Корчаку.
Как только Эрвин прибегает домой с известием, Корчак спешит на Умшлагплац освобождать девушку. Он проталкивается сквозь толпу у ворот и оказывается перед охранниками, которые преграждают проход в зону отправки. Отсюда на бывшей грузовой площадке для скота он видит сотни людей, сидящих прямо на высохшей земле, но Эстерку среди них не замечает. Он умоляет одного из охранников послать кого-нибудь на поиски Эстерки, уговаривает, кричит на него.
В конце концов охранник выходит из себя, прикладом винтовки тычет Корчака в плечо и загоняет его через ворота в зону отправки.
Корчак стоит в оцепенении, оглядывая толпу. Чья-то рука хватает его. Полицейский-еврей тащит его куда-то в сторону, кричит, подкрепляя крики жестами.
Как только они оказываются там, где их не могут услышать, он отпускает руку Корчака.
– Извините, пан доктор. Я должен был изобразить, будто у вас какие-то проблемы. А теперь уходите быстрее. Пройдите через эти ворота. Немедленно.
– Но как же медсестра Виногрон? Девушка в очках. Она где-то здесь.
Полицейский тревожно озирается.
– Доктор Корчак, вы должны идти, иначе я не смогу вам помочь.
Он выталкивает его через боковые ворота и закрывает их.
Слезы бегут по морщинистым щекам Корчака, он бредет мимо пустых домов, по улицам, усеянным ботинками и чемоданами. Вот брошенная книга, теперь ее страницы листает только горячий ветер. Пустая детская коляска.
На Огродовой София, Кристина и их мама, онемев от потрясения, слушают Мишу. Лютек держит Марьянека на коленях.
– Увы, сейчас нет никакой надежды вытащить его.
– Мама, оставайся завтра дома с Софией и Марьянеком, – говорит Кристина. – Вдруг они начнут отбирать рабочих прямо на фабрике, тогда и тебя могут забрать и отправить на поезд.
Ее мать все еще сидит, застыв, как изваяние, ее поношенный кардиган туго обтягивает плечи. Она говорит отрешенно:
– Фабрика снабжает армию. Зачем им забирать оттуда рабочих? Нельзя пропускать день, иначе потеряем мое разрешение на работу.
– Мама права, – говорит Миша. – Фабрики сейчас самое безопасное место.
Лютек встает и неохотно передает Марьянека Софии, не желая с ним расставаться.
– Мне нужно вернуться, пока не закроют заводские ворота. Это все больше и больше напоминает тюрьму, людей заставляют работать и по ночам, чтобы снабжать немцев.
Мише тоже пора, нужно до комендантского часа вернуться к месту регистрации.
– Будь осторожна, – шепчет он Софии, когда они долго стоят, не в силах разомкнуть объятия. – Как не хочется уходить.
– Как жаль, что ты не можешь остаться.
Но оба знают, что еда, которую приносят он и мальчики, нужна как никогда. Ведь теперь остался единственный способ достать еду – через рабочие бригады, которые могут выходить из гетто.
Когда он уходит, София сидит рядом с Марьянеком, пока он не засыпает. Кристина помогает враз постаревшей и сгорбившейся маме улечься в кровать.
София встает и задергивает шторы затемнения.
Там, за ними, ночь опускается на гетто, охваченное страхом и неизвестностью. Сколько еще продлятся облавы, когда немцы остановятся? Кого возьмут? Что они задумали?
– Пусть нам вернут пани Эстерку. Разве вы не можете им сказать, пан доктор? – спрашивает Сара, когда Корчак сообщает новость детям, собравшимся вокруг него в холле.
– Немцы не послушают, – говорит ей Галинка.
– Но зачем они ее забрали? – спрашивает Сара у Эрвина, который видел Эстерку последним.
– Может, они хотят, чтобы она была врачом у них самих, – предполагает Глинка.
Шимонека волнует еще один важный вопрос.
– Они и вас заберут, пан доктор? – спрашивает он.
– Нет, Шимонек. Обещаю, я вас не покину. Мы останемся здесь все вместе, а война рано или поздно закончится. И в конце концов немецкий народ, как и весь мир, поймет, что сейчас здесь происходит.
Уже поздно. Примолкшие дети выдвигают кровати и разворачивают одеяла.
– Эрвин, пожалуйста, сегодня вечером не выходи из гетто, – просит Галинка.
Он кивает, ему и самому хочется остаться сегодня дома и охранять его. Но, когда он поднимается наверх, в бальный зал, где спят старшие мальчики, он знает, что завтра ночью ему придется снова выйти. Им нужен хлеб.
Корчак убирает затемнение с окна. Большая бледная луна, почти прозрачная, еще не исчезла в светлеющем утреннем небе. Сквозь щели в оконной раме дует, на улице холодный ветер разносит мусор по тротуару. Какие зловещие события принесет сегодняшний день? Почему у него ничего не выходит, почему он не в силах остановить творящееся вокруг безумие?
Внизу в главном зале Сара и Галинка помогают накрывать на сцене столы для завтрака. Абраша и Аронек спешат закончить уборку, отодвигают кровати, подметают пол, напевая во время работы алфавитную песню на идиш «Ойфн Припечек».
Корчак смотрит вокруг с гордостью. Им не раз приходилось переезжать с места на место, и каждое было хуже предыдущего, но в доме сохранялись те же распорядок и обычаи. И не потому, что он настаивал на этом, а потому, что всякий раз дети приносили их с собой.