Элизабет Гиффорд – Добрый доктор из Варшавы (страница 11)

Девушка не может скрыть радости, когда слышит о Мишиной неудаче.

– Говорят, что все это пустые угрозы. Гитлер никогда не посмеет напасть на Польшу, иначе ему придется иметь дело с нашими союзниками – Британией и Францией.

Миша кладет на стол чемоданчик с противогазом.

– Но ведь никто даже не пикнул, когда он аннексировал Австрию и забрал почти всю Чехию. И зачем эти тонны орудий рядом с нашей границей? Что он задумал?

– Не будем думать о плохом в такой прекрасный день. Спустимся к реке.

Они идут на многолюдную набережную. Мужчины в широких, как у матросов, брюках прогуливаются с женщинами в элегантных шифоновых платьях, белых летних шляпах. Оркестр играет новомодное веселое танго, под звуки кларнета и аккордеона танцуют пары. У Миши выходной, поэтому они гуляют допоздна, едят клецки в кафе на улице Шуха. Потом выходят на залитые луной тихие ночные улицы, и Миша провожает Софию домой к площади Гжибовского. Кажется, что война где-то далеко, а затемнение – просто романтическая уловка, придуманная специально для влюбленных. Они долго стоят в арке во дворе, обнимаются, неохотно расстаются до следующего дня. В непроглядной тьме Миша идет по улицам домой, в свою узкую комнатушку. Как бы ему хотелось, чтобы София оказалась права. Но будущее пугает, ему кажется, на них надвигается что-то страшное, вот-вот нагрянет беда.

Ранним утром, с первыми лучами солнца Корчак вскакивает в кровати, разбуженный грохотом. Звуки дальних взрывов – вовсе не сон.

В дверях появляется Абраша.

– Пан доктор, они бомбят заводы в Праге!

– Должно быть, какие-то учения.

– Но по радио говорят, что началась война. На нас напал Гитлер.

Вбегает Стефа, по ее лицу все ясно и без слов.

– Это правда? – спрашивает Корчак.

– Да. Германия напала на нас. Похоже, без всякого объявления войны. Просто перешли границу на севере и послали самолеты бомбить заводы рядом с Варшавой. И что нам теперь делать?

– Жить дальше. Возможно, Данциг Гитлер и заберет, но никогда не решится на большее. Иначе ему придется иметь дело с нашими союзниками, Франция и Британия объявят ему войну. Я спущусь через минуту. Абраша, иди с пани Стефой и скажи другим, чтобы не волновались.

Корчак роется в шкафу, перебирая вешалки, и наконец достает из глубины антресолей свою офицерскую форму.

Окантовка слегка обтрепалась, но ведь эта форма видела еще Первую мировую. Видела, как покидали Варшаву немцы, задержавшиеся в Польше после короткого перемирия в девятнадцатом. И потом, два года спустя, видела войну Польши за независимость[6]. Ну а если посчитать еще войну России с Японией, в которой Корчак участвовал еще студентом-медиком, получается, что он побывал на четырех войнах.

И вот что он понял совершенно точно. В любой войне в первую очередь страдают дети.

Он натягивает брюки, с усилием застегивает их. Мешает небольшое брюшко, которое появилось у него за последние годы. Мундир же, наоборот, болтается на худой груди.

– Ну а чего ты ожидал? – говорит он своему отражению в небольшом зеркале для бритья.

Оттуда на него дерзко смотрит старый солдат с белой бородой, пронзительными фиолетово-синими глазами в лучиках добрых морщинок. Он застегивает и нежно поглаживает серебряные пуговицы на мундире.

– По крайней мере, теперь мы, поляки и евреи, будем заодно, начнем вместе бороться против этого сумасшедшего Гитлера.

Корчак слишком стар, чтобы вернуться в армию. И все же бывший майор медицинской службы достает сумку с медикаментами, проверяет ее содержимое, кладет туда побольше бинтов и коробку с пузырьками морфия. Он спускается в холл, громко стуча старыми офицерскими сапогами.

Где-то вдалеке снова грохочут взрывы. Встревоженные дети отрываются от своих чашек с молоком, перестают жевать хлеб.

– Ну-ну, просто Гитлер проснулся сегодня в плохом настроении, – говорит им Корчак. Он расхаживает по столовой, улыбается детям, успокаивает тех, кто подбежал к нему, обнимает их. Теперь, когда доктор рядом, ничего плохого случиться не может.

– Пан доктор, а правда, что самолеты у немцев из картона? – спрашивает Хая.

– А одежда из бумаги! – кричит Шимонек.

– Сущая правда, – отвечает Корчак, – даже кальсоны!

Эрвин с порога зовет его:

– Пан доктор, вас к телефону. Директор с Польского радио.

Войдя в кабинет, Корчак отвечает на звонок коротко и прохладно. Он еще не забыл боль и неловкость от последнего разговора с директором радио. Корчак тогда пришел обсудить новые идеи для своей программы, а в ответ услышал, что его еженедельные беседы по радио больше не нужны, его передачу сняли с эфира.

– Позвольте спросить, доктор Корчак, не найдется ли у вас времени прийти сегодня к нам в студию и выступить перед варшавянами? Люди в панике, и только голос Старого Доктора может успокоить их. Вы всегда умели тронуть сердце каждого.

Корчак молчит, и директор рассыпается в извинениях:

– Мне, конечно, следовало за вас тогда заступиться. Разумеется, это была месть в чистом виде, они отыгрались на вас за критику некоторых политиканов. До какого же абсурда дошли те, кто заявляет, что евреи не должны высказывать свое мнение о событиях. Но уж теперь-то руки у них связаны.

Доктор отвечает хриплым от волнения голосом:

– Конечно. Буду рад.

Корчак выступает по радио:

– Сегодня мы стоим плечом к плечу, сплотившись, чтобы противостоять великому безумию. Сегодня каждый из нас, мужчины, женщины, дети, должен внести свой вклад в борьбу с темной силой, пришедшей в наш дом.

В коридоре студии директор крепко пожимает руку Корчака:

– Ну почему я спасовал тогда, почему не вступился, когда вас увольняли, мне нужно было твердо стоять на своем. Если б я только…

Корчак обрывает его, взяв за обе руки:

– Все это в прошлом, друг мой. А сейчас мы должны думать о будущем. Есть ли новые сообщения с фронта, как там наша армия?

– Нам запрещено говорить по радио, что все плохо, но вам я скажу. Немецкая армия стремительно продвигается в глубь страны, сеет хаос повсюду. Польская армия в основном отступает.

– Это точные сведения? А ведь нам твердили, что Польша готова отразить любое нападение. Впрочем, все наверняка изменится, когда в войну вступят Британия и Франция. Они еще не делали заявление?

– К сожалению, пока нет.

Весь следующий день Миша, Корчак и другие учителя то и дело забегают в кабинет, чтобы послушать радио. Когда наконец передают, что Великобритания объявила войну Германии, Корчак радостно вскакивает со стула.

– Я так и знал! Я верил, что союзники нас не подведут. Надо пойти к посольству и выразить благодарность.

Корчак и Миша присоединяются к толпе, заполнившей узкую улицу, ведущую к британскому посольству. Франция тоже объявила войну Германии, и на балконе стоят послы Франции и Британии. Толпа хором начинает петь польский национальный гимн. Потом люди затягивают еврейский национальный гимн, и у Корчака на глаза наворачиваются слезы. Одной рукой он обнимает Мишу, а другой – стоящего рядом поляка.

София смотрит на улицу из окна Розиной квартиры. В последние дни Варшава жила обычной жизнью, будто война вот-вот закончится. Работали магазины, по улицам ходили элегантно одетые люди. Но сегодня ставни на витринах закрыты, в сторону моста спешат люди, одетые будто впопыхах или собравшись в поход, в ботинках, с рюкзаками за спиной. И так же много людей прибывает в Варшаву, это беженцы из сел на западе и севере. Что делать, не знает никто.

В новостях одно и то же: польская армия терпит поражение, немцы успешно продвигаются, союзники бездействуют.

Неужели немцы действительно могут дойти до Варшавы?

Гости собрались на праздничный ужин в честь помолвки Миши и Софии, но посуда отставлена в сторону, вместо нее на столе разложена карта. Семья Софии, Миша и его сестры, затаив дыхание, следят, как муж Розы Лолек чертит маршрут, по которому через реку Буг можно попасть в Восточную Польшу.

– Когда вы собираетесь ехать? – спрашивает Миша у Розы.

– На днях. Пока еще не поздно. Если Польша проиграет войну, нас будут притеснять так же, как в Германии. – Она смотрит на Лолека. – Молодых мужчин хватают и забирают на работы без всякого предупреждения.

– Если Польша проиграет. Что за разговоры? – ворчит господин Розенталь.

Госпожа Розенталь смотрит на девушек, склонившихся над картой. Исхудавшая темноглазая Сабина держит на руках ребенка. Нет, об ее отъезде не может быть и речи. Кристина совсем еще девочка. Но если Софию будет сопровождать Миша, может быть, стоит отпустить их вместе?

Нюра тянет Мишу за рукав:

– Мы с Рифкой поедем вместе с Розой, вернемся к отцу в Пинск. Знаю, это опасно, но, может, и ты поедешь с нами? Ну пожалуйста, Миша.

Он не знает, что ответить. Может, и вправду им с Софией тоже стоит уехать? Но как оставить детей? Его душа рвется на части.

Снаружи на фонарных столбах висят громогласные, хриплые репродукторы, которые уже прочно вошли в повседневную жизнь. Неожиданно раздается пронзительный вой сирены.

– Учебная тревога, – уверенно говорит мать Розы.

Но через несколько мгновений на улице гремит взрыв, и комната начинает трястись и раскачиваться.

Они успевают спуститься в подвал, а в небе над Варшавой повисают десятки вражеских самолетов.

Город бомбят каждый день.

Во время очередного налета, провожая младших детей до дверей подвала, Эрвин смотрит на небо сквозь ветви дерева в центре двора. Нынешним летом в лагере Эрвин, Сэмми, Абраша и другие мальчики играли в войну поляков и немцев. Иногда выигрывали немцы, иногда поляки. Больше они так не играют. Каждый день Гитлер посылает свои самолеты бомбить Варшаву. Как только звучит сирена, старшие дети помогают Шимонеку, Саре и другим малышам добраться до подвала. Корчак с гордостью наблюдает за тем, как дети спокойно, без толкотни раз за разом спускаются в подвал. И ведут себя разумнее, чем многие взрослые, которых он видел в Варшаве.