Элизабет Фримантл – Соперница королевы (страница 27)
– Мои поздравления, милорд, – Сесил натянуто улыбается.
Леди Рич подходит поздравить брата. Мысль о том, что королева отобрала два великолепных образчика красоты у матери и присвоила себе, уже девять лет не дает Сесилу покоя, с тех самых пор, как он впервые увидел Пенелопу Деверо. Он понимает – это месть женщине, укравшей у Елизаветы возлюбленного. Но также ему известно и то, что королева наотрез отказывается признавать: эти Деверо скрытные, как колода карт, и всегда будут неразрывно связаны с матерью.
– Деньги никогда не помешают, милорд. – Сесил говорит непринужденно, словно проявляя обычную вежливость, и с внутренним трепетом добавляет: – Особенно теперь, когда вы женаты.
Королева меняется в лице, однако через мгновение берет себя в руки.
– Ты просветишь меня, Эссекс? – Она медленно выговаривает каждый слог, словно стараясь сдержать гнев. – Сесил ошибается?
В зале воцаряется гробовая тишина.
– Полагаю, мадам, будет лучше, если мой брат объяснится с вами наедине, – с невозмутимым видом замечает леди Рич. Сесил потрясен ее храбростью. Он ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь, кроме его отца, говорил без разрешения, когда королева гневается.
– Да. – Елизавета кивает стражникам. Те начинают выпроваживать придворных.
– Прошу разрешения удалиться. – Леди Рич приседает в реверансе. – Это дело касается лишь вашего величества и моего брата.
Умно, думает Сесил, сейчас она предупредит мышку и спровадит ее в Барн-Эльмс. Его восхищение лишь усиливается, однако он готов пожертвовать леди Рич ради свержения ее брата, ибо она слишком грозный соперник.
– Пигмей, останься. Сядь здесь, подле меня. – Елизавета направляется к трону. Эссекс униженно стоит посреди зала в ожидании приказа. У него такой вид, будто ему четыре года, а не двадцать четыре.
Сесил усаживается рядом с королевой и сразу чувствует себя выше и крепче. Длинным пальцем она указывает на пол перед собой. Эссекс медленно подходит, становится на колени.
– Скажи мне, Пигмей, кто невеста?
Эссекс нервно мнет перчатки.
– Фрэнсис Уолсингем, мадам. Она беременна.
Елизавета раздувает ноздри, словно учуяла тухлятину.
– Та бесцветная девица?! Это правда? – Она пинает Эссекса ногой в грудь, оставляя след на дублете.
Тот понуро кивает. Сесил с удовольствием замечает в уголке его левого глаза слезинку.
Королева вздыхает, словно нянька, отчитывающая несмышленыша за мелкую шалость. Сесил чувствует себя обделенным – он-то надеялся, она обрушит на графа весь свой гнев, а тот будет униженно молить о пощаде, – однако на ее лице написано сочувствие.
– Ты понимаешь, что это означает?
Эссекс снова кивает.
– Тебе придется уехать. Девушке тоже. Какой у нее срок?
– Шесть месяцев.
Королева поджимает губы:
– Я больше не хочу ее видеть. Скажешь, что ее присутствие нежелательно… навсегда. Что же до тебя… посмотрим. Ясно?
Сесил по-прежнему не удовлетворен. Эссекс сдавленно шепчет:
– Прошу, скажите, что я не утратил вашу любовь. Я боготворю вас так сильно, что не могу подобрать слов… Я скорее умру…
Да он лучший актер, чем сам мистер Шекспир, думает Сесил.
Елизавета лишь тихо произносит:
– Ступай.
Сесил не верит, что она тронута этими выспренними словесами, однако в нем разгорается зависть: он тоже хотел бы иметь такой дар красноречия. Впрочем, подобные изящные выражения не годятся для уст столь уродливого создания, как он.
Эссекс встает и понуро бредет к выходу. Радость Сесила меркнет. Королева закрывает лицо руками и некоторое время сидит неподвижно.
Наконец она поднимает голову:
– Пигмей, будь добр, налей вина. – И добавляет: – Разбавь, как я люблю. Ты ведь знаешь, как я люблю?
– Да, мадам, три части воды.
Он передает ей бокал. Елизавета пьет мелкими глотками, цедит сквозь зубы:
– Из всех девиц мой великолепный мальчик выбрал самую невзрачную.
Потом выпрямляется, расправляет плечи.
– Что ж, Пигмей, займемся делами. Нельзя оставлять Англию без присмотра.
Как будто ничего не случилось.
Ноябрь 1590,
Уайтхолл
Пенелопа смотрит на ристалище, чувствуя на себе косой взгляд Сесила. Тот аккуратно складывает платок, заправляет его за манжету, стряхивает с дублета невидимую пылинку. Пенелопа прячет под платьем письмо из Шотландии; ее возбуждает, что Сесил, мнящий, будто ему ведомо все на свете, ничего о нем не знает. Трибуны заполнены до краев. Двенадцать тысяч человек со всей округи заплатили за вход, чтобы взглянуть на лучших всадников Англии. Турнир в честь годовщины вступления Елизаветы на престол является величайшим праздником в году; сколько раз Пенелопа сидела здесь, слушая бой барабанов, трубный глас фанфар, рев толпы, грохот копыт и шум аплодисментов. В воздухе стоит гул голосов: зрители обсуждают скрытое значение девизов на щитах участников, строят догадки, чьи ленты, подаренные в знак особого расположения, закреплены на панцирях.
В Лестер-хаусе несколько недель только и разговоров было, что о турнире: брат Пенелопы днем и ночью придумывал фантастические планы, как сделать свое выступление незабываемым. По некоторым признакам, королева готова была простить его за женитьбу; в частности, он получил послание, в котором говорилось, что она ожидает его участия в турнире. Эссекс утверждал, что не задержится в ссылке надолго; похоже, он оказался прав, – от гнева Елизаветы женщины страдают сильнее. Мать, сестра и невестка Пенелопы обречены на изгнание, сама же Пенелопа не позволяет себе даже думать о падении. Достаточно одной-единственной ошибки – случайной оговорки, перехваченного письма. От этой мысли ее бросает в дрожь.
– Вам не холодно, миледи? – интересуется Сесил. У него такой вид, будто он с радостью вцепился бы в нее зубами.
Эссекс серьезно вознамерился вернуть расположение Елизаветы. Ради этого весь дом гудел точно улей: целые свитки стихов скрупулезно разбирались, переписывались и заучивались наизусть; оружейник изготавливал и подгонял новые доспехи; Эссекс долгие часы проводил в деннике, тренируя новую черную кобылу. Летиция подрядила всех женщин шить флаги и вышивать перевязи, поэтому они целыми неделями не выпускали иголки из рук.
Зрители дружно ахают: Ноллис, один из дядей Пенелопы, едва не падает с коня от удара собственного брата. Подавленный, он рысью трусит прочь, бросает сломанное копье на землю. Толпа недовольно гудит: «Позор!», а его брат под шумные аплодисменты делает круг почета.
– Сегодня выступают сплошь ваши родственники, миледи, – говорит Сесил. – Я насчитал четверо дядюшек и целую свору кузенов.
– А мой брат – следующий.
– Верно, – сухо отзывается он.
– Королева лично потребовала его присутствия. – Пенелопа подчеркивает слово «лично». Сесил и так в курсе, однако ей приятно напомнить ему об этом.
– Не могу забыть, как Сидни выступал на турнире, – меняет он тему.
– Вы не одиноки. – Наверняка Сесил заговорил о Сидни, чтобы вывести ее из себя или заставить подумать, будто ему многое известно.
Пенелопа вежливо улыбается:
– С тех пор так никому и не удалось воплотить рыцарские доблести нашего воина-поэта.
Сесил – последний, с кем ей хотелось бы говорить о покойном возлюбленном. Призрак Сидни навеки поселился в ее сердце. А этот Сесил – что он, политик и интриган, может знать о рыцарстве?
– Смотрите, вот мой брат!
На поле появляется Эссекс на колеснице, словно римский император. Зрители бурно аплодируют, кричат, топают ногами. Новые черненые доспехи подчеркивают его атлетическое сложение, колесница выкрашена черной краской, лошади в упряжке чернее воронова крыла, упряжь украшена черными страусовыми перьями. За Эссексом следуют его люди – все с черными перевязями, их кони укрыты черными попонами, как на похоронах. Среди них Уот; это его первый турнир. Пенелопа посылает ему воздушный поцелуй; он изо всех сил старается не улыбнуться, чтобы не испортить атмосферу. Сердце Пенелопы сжимается от нежности при виде, как ее младший брат, теперь уже молодой мужчина, девятнадцатилетний и помолвленный, проезжает перед королевой. Она предложила ему свою Красавицу, зная, что он будет хорошо на ней смотреться; умная смирная лошадь не испугается и не доставит неприятностей.
Эссекс весь лучится от гордости. Даже погода на его стороне: на небе из ниоткуда появились мрачные ноябрьские тучи. Звук одинокой похоронной трубы заставляет зрителей притихнуть. Граф останавливается перед Елизаветой. Двое оруженосцев разворачивают знамя, на котором вышито слово
– «Скорблю». Он оплакивает Сидни, – произносит кто-то сзади.
– Мы тоже, – слышится ответ.
– Вы ошибаетесь, – говорит королева. – Эссекс оплакивает утрату моего благоволения.
– Тогда ему придется скорбеть и дальше, – бормочет Сесил.
Пенелопа ясно видит – Елизавете приятно, она прячет улыбку за украшенным перьями веером. Есть надежда, что вскоре Эссекс снова объявится в королевских покоях. Какой прок тайно искать союзников, если рядом нет мужчины из рода Деверо, которому нужны эти союзы?
Эссекс низко кланяется, снимает шлем, откидывает с лица темные кудри. Если королева снова его прогонит, он вполне сможет подвизаться на сцене, думает Пенелопа. Трибуна трещит – зрители подаются вперед, чтобы услышать, как граф читает стихи.
– Мы все восхищены невиданной щедростью ее величества, – тихо произносит Пенелопа, обращаясь к Сесилу. По правде говоря, она нарочно села рядом с ним, чтобы сообщить новость.