Элизабет Фримантл – Соперница королевы (страница 19)
Пенелопа приблизилась к портрету отца и взглянула на него, словно впервые. Облаченный в черненые доспехи с затейливыми позолоченными вставками и красной бархатной оторочкой, Уолтер Деверо смотрел на нее, будто время повернуло вспять. Под густыми усами скрывалась улыбка – внешняя суровость уживалась в нем с неутолимой жаждой жизни. Пенелопе внезапно вспомнилось, как ему подгоняли эти самые доспехи; он надел на нее шлем и играл с ней, открывая и закрывая забрало.
Образ отца неизбежно вызвал воспоминания о его последнем распоряжении относительно ее судьбы. Знай он, что за человека уготовили дочери в мужья, ни за что не разрешил бы подобный брак. Пенелопа представила, как Сидни на коленях умоляет королеву дозволить ему жениться, и ее охватила знакомая ненависть к этой женщине. Отец предпочитал благородство богатству, а Сидни был воплощением благородства.
С наступлением весны он вернулся ко двору. Пенелопа всячески старалась избегать его, черпая силы в победе над мужем. Она старалась не запутаться в сложной сети интриг, плетущихся в королевских покоях, не сводила глаз с Берли и Сесила, собирала сведения о готовящихся заговорах, накапливала информацию для матери, однако присутствие Сидни было для нее невыносимым.
Однажды вечером Пенелопа сидела в углу кабинета королевы, притворяясь, будто дремлет, на самом же деле наблюдала за разговором между Сесилом и незнакомым молодым человеком. Она испытывала некоторое сочувствие к сыну Берли из-за его уродливого сложения, но что-то в нем ее беспокоило. Сесил, тревожно оглянувшись, передал незнакомцу кошелек – действие весьма подозрительное. Вероятно, в конце концов Пенелопа все-таки уснула, потому что проснулась от восторженного взгляда Сидни, взирающего на нее, словно астроном на созвездие. В кабинете больше никого не было. Несмотря на возгоревшееся пламя, она почувствовала себя оскорбленной тем, что он разглядывает ее исподтишка.
Вероятно, у Пенелопы на лице отразилось возмущение.
– Прошу прощения, Стелла. Я не мог удержаться, – проговорил Сидни с таким пристыженным видом, будто совершил ужасное злодеяние.
Пенелопа хотела спросить, за что именно он просит прощения, опасаясь, что он, воспользовавшись ее беззащитным состоянием, украл поцелуй, однако ограничилась предостережением:
– Если нас увидят вдвоем… – Она перевела взгляд на деревянную панель, где влюбленные из давно минувших дней вырезали свои инициалы. Сидни безмолвно вышел, оставив ее с ощущением, будто она увидела призрак.
Пенелопа вновь повернулась к отцовскому портрету. Только сейчас ей бросился в глаза слой пыли, неудачно нарисованная рука, старомодный воротник.
– Почему ты умер? – прошептала она. – Это дело рук королевы или воля Господа?
Глаза отца как будто шевельнулись, однако Пенелопа приказала себе не верить в сказки. За его спиной потускневшими позолоченными буквами был начертан девиз рода Деверо:
Солнце клонилось к закату, освещая дом мягким загадочным светом. Сперо подбежал к Эссексу, прыгнул на него, пачкая белые чулки. Эссекс раздраженно оттолкнул пса. Пенелопа предложила брату прогуляться до темноты.
– Хочу размяться после долгой дороги.
Они молча брели бок о бок, пока не добрались до разрушенной башни. Ступени винтовой лестницы, отполированные до блеска стопами многих поколений предков, вели в небольшое помещение, открытое всем ветрам и заросшее плющом. Пенелопа с Эссексом сели на каменную плиту, некогда служившую подоконником ныне разрушенного окна, выходившего на запад. На фоне мармеладно-оранжевого неба темнел силуэт дома, за ним – алые от закатного солнца гряды холмов, а еще дальше – горы Уэльса.
– Ты как будто сам не свой, – проговорила Пенелопа, надеясь разрушить молчание брата. Тот принялся накручивать прядь волос на палец с такой силой, будто хотел вырвать напрочь. Она перехватила его руку: – Не надо, тебе же больно.
Эссекс наконец обратил на нее погасший взор.
– Когда я достигну совершеннолетия, все это, – он обвел рукой пейзаж, – станет моим. – Он замолчал. Пенелопа сжала его руку, побуждая продолжить. – Однако мне достанутся и долги, которые я не в состоянии оплатить. Подобная ноша слишком тяжела, сестра. Я не справлюсь. Лестер советует завоевать милость королевы. Говорит, если я ей понравлюсь, она погасит долги. – Брат со вздохом упер подбородок в ладонь. – Мать беспрестанно напоминает, что в моих руках честь семьи, не дает мне покоя. Ты же ее знаешь.
– Она слишком многого от тебя ждет. – Пенелопа высвободила прядь волос из его пальцев.
– Боюсь не оправдать ожиданий матери. Она твердит, я должен обеспечить наше будущее, чтобы наше имя звучало грозно… принести славу роду Деверо. Господи, сестрица, как мне с этим справиться?
– Матушка хочет, чтобы мы добились успеха. Она и от меня ждала того же. Ты еще молод, Робин.
– В моем возрасте других посвящали в рыцари на поле брани. – В голосе Эссекса слышалось отчаяние.
– Ты еще обретешь силу – подожди год-другой, и превратишься в…
– В Сидни, – перебил он.
При звуке этого имени сердце Пенелопы дрогнуло.
– Значит, вот на кого ты хочешь быть похожим? Он не снискал милости у королевы…
– Может, и так, но… у него есть то, чего нет у других… не могу определить точно. – Эссекс замолчал, будто подбирая слова. Люди часто затруднялись выразить, чем Сидни отличается от прочих. – Он по-настоящему хороший человек.
Пенелопе невольно подумалось, что этот хороший человек всеми силами старался склонить ее к прелюбодеянию. Правда, он ненавидел жестокость, даже по отношению к диким животным, а еще – и это большая редкость – умел признавать ошибки.
– Он человек чести, – добавила она, остро ощущая, что это выражение недостаточно точно описывает Сидни.
– Мне не суждено стать таким, как он. Меня снедают обида и неприязнь. Я вспыльчивый, слабовольный, поверхностный, праздный. Я хочу, чтобы мной восхищались. – Эссекс понурился и тяжело вздохнул.
– Полагаю, Сидни, как и прочие славные рыцари, живой человек. А знать свои недостатки – качество, свойственное немногим. – Подумав, Пенелопа добавила: – Скорее всего, и у Сидни есть свои слабые места.
– Возможно, я хорош в обращении с мечом, но боюсь, мне недостает силы здесь: – Эссекс выразительно постучал себя по лбу.
– Я всегда буду рядом, не забывай.
– Обещаешь? – В свете розовых закатных лучей его лицо, даже омраченное печалью, выглядело невыразимо прекрасным. Красота приведет Эссекса либо к триумфу, либо к провалу. Королева любит окружать себя красивыми вещами. А у красоты, как и у благородного происхождения, есть своя цена. Пенелопа и сама узнала собственную цену, хотя в данном случае гордиться тут нечем.
– Даю слово. – Она поцеловала брата в щеку. – Навсегда. – Ей вспомнилось, как она заключила сделку с мужем, добившись своего не кокетством, а коварством. Пенелопа решила, что никогда не станет унижаться из-за боязни осуждения. Никогда. – Я сильнее, чем кажусь.
– Никогда в этом не сомневался. – Эссекс улыбнулся, сверкнув ямочками на щеках, однако совершенно неожиданно разразился слезами: – Сестрица, я ничтожество, полное ничтожество… – И принялся биться головой о каменную стену.
Пенелопа обняла его за плечи и мягко отвела от стены. В детстве он часто бился головой о стены детской, и она единственная могла успокоить мальчика. Говорили, это пройдет, и ей больно было видеть, что брат по-прежнему страдает. Она поцеловала припухлость у него на голове и принялась напевать детскую песенку.
– Все хорошо, малыш Робин, я с тобой. С тобой ничего дурного не случится, обещаю. – Едва слова слетели с ее губ, как тяжесть данного обещания громоздким камнем легла ей на плечи.
Пенелопе выделили комнату, которую в детстве она делила с Доротеей, однако вместо умиротворения она чувствовала тревогу после вспышки брата, поэтому не могла уснуть. Стояла тихая летняя ночь, в небе – ни ветерка. Кроме ровного дыхания Жанны до Пенелопы доносились и другие звуки: скрип половицы, мышиный писк, тихое шуршание ласточек, поворачивающихся в гнездах под карнизом, далекий крик совы и явственный шорох шагов под окном. Сперва Пенелопа предположила, что это дворецкий делает последний обход, но потом сообразила – слишком поздно; дом заперт несколько часов назад. Может, конюх решил проведать захромавшую лошадь? Нет, конюшня в другой стороне.
Пенелопа подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу. Комнату освещала полная луна, в углах залегли чернильно-черные тени. Звук шагов не стих; кто-то по-прежнему ходил взад-вперед. Стекло запотело от дыхания. Внизу из тьмы появилась мужская фигура, прозрачная и невесомая, проплыла через двор и исчезла в арке сторожки. Пенелопа бросилась к кровати, растолкала Жанну.
– В чем дело? – сонно спросила та.