Элизабет Джордж – Есть что скрывать (страница 76)
– На двадцать четвертое июля у Тео был записан «осмотр», но это нам ничего не говорило. Однако когда мы наконец нашли ее телефон и ознакомились с его содержимым, то увидели, что она искала адрес вашей клиники с помощью GPS. Она была жертвой женского обрезания, а ее муж – точнее, почти бывший муж – говорит, что постоянно говорил ей о возможности восстановительной хирургии. По всей видимости, именно этим вы здесь и занимаетесь.
– Совершенно верно, – подтвердила доктор Уэзеролл.
– Вы ее осматривали?
– Да. Это первый этап.
– Значит, вы ее помните?
– Вспомнила, но не сразу. После вашего звонка просмотрела записи. Каждую неделю ко мне приходит довольно много женщин, и я почти всегда помню их имена, но не подробности визита.
– Насколько я понимаю, вы ведете карточки пациентов.
– Да. Для всех.
– Значит, у вас есть и карточка Тео Бонтемпи? Могу я получить копию?
Доктор Уэзеролл сцепила пальцы и принялась разглядывать их, словно обдумывала просьбу.
– Не вижу причин для отказа, – после короткой паузы ответила она. – Но я бы хотела спросить… Если Тео Бонтемпи умерла, а вы из столичной полиции и если, как вы сказали по телефону, ведется расследование… а буквы DS перед вашей фамилией означают, что вы детектив?..
– Верно… Ее убили.
Доктор Уэзеролл вздохнула.
– Мне жаль это слышать. Как… Неважно, вы все равно мне не скажете. – Она встала, села за свой стол и что-то набрала на клавиатуре компьютера. – Это займет несколько минут. Принтер… – Она указала на дверь, объясняя, что принтер находится в другом помещении. – Вам принести все прямо сейчас?
Барбара ответила, что заберет распечатки на обратном пути, и спросила, каким был результат осмотра Тео.
Доктор Уэзеролл посмотрела на экран компьютера и стала читать, словно проверяя, что все правильно помнит.
– Судя по моим записям, она была подходящим кандидатом на восстановительную хирургию. Ее здорово изуродовали в детстве, и хотя в подростковом возрасте пытались что-то подправить, у нее осталось много рубцовой ткани. Ее – рубцовую ткань – требовалось удалить, прежде чем делать что-то еще. Это самая легкая часть процедуры. Но с неопределенным результатом.
– Почему?
– В файле, который я для вас распечатала, есть фотографии. Вы увидите, до какой степени ее изуродовали. При таких сильных повреждениях главный вопрос – остались ли под рубцовой тканью нервные окончания. Если да, я могу восстановить клитор.
– А если окончаний не осталось?
– Это не делает операцию более сложной. Но изменяет результат. В данной ситуации я могу восстановить тело женщины, но не могу вернуть ей удовольствие от секса – только избавить от боли.
– Зачем женщина будет настаивать на реконструкции, если у нее удалены и нервы?
Доктор Уэзеролл отодвинулась от стола и положила руки на подлокотники рабочего кресла.
– По нескольким причинам. Во-первых, это нормально – по крайней мере, некое приближение к нормальности. Во-вторых, избавление от инфекций и, как я уже сказала, от боли во время соития. Но женщина не сможет испытать оргазм. То есть удовольствие она получит только от физической близости с половым партнером.
– А как обстояли дела у Тео?
Доктор Уэзеролл указала на экран компьютера.
– Вы увидите это в моих записях. Осмотрев ее, я сделала вывод о возможности реконструкции. Но в ее случае, как и во всех остальных, надежду на восстановление чувствительности я могу дать только после удаления рубцовой ткани.
– Вы все это ей объяснили?
– Да, конечно. Как всегда после осмотра.
– И что она решила?
– Что касается восстановительной хирургии, у меня записано, что ей нужно время на размышления.
– В файле это есть, да?
– Конечно. Но я не записала все остальное, что обычно говорю пациенткам: если она решится на операцию, ей нужно найти кого-то, кто будет ее сопровождать. И пусть позвонит, если решится.
– Она позвонила?
– Не сразу. Я решила, что она передумала, такое часто бывает. Иногда все разумные доводы побеждает страх. Иногда о намерении жены узнает муж и запрещает ей операцию, опасаясь, что результатом станут супружеские измены. А иногда вмешивается отец. Или даже мать.
– А иногда они умирают.
– Я не потеряла ни одного пациента, сержант.
– Извините. Я имела в виду Тео Бонтемпи, которая умерла раньше, чем успела что-то предпринять.
– Когда она умерла?
Барбара назвала число – 31 июля – и сочла возможным сообщить некоторые подробности.
– Ее ударили по голове. Она впала в кому и так из нее и не вышла.
– Думаете, кто-то, кто не хотел, чтобы она делала операцию, кто-то, кому она рассказала, кто-то… не знаю… кто не мог пережить, что она может стать нормальной?
– В данный момент мы изучаем все возможные варианты, – сказала Барбара. – Тео не намекала, кто мог бы сопровождать ее, согласись она на операцию?
– Нет. Но тут нет ничего необычного. Она просто пришла на осмотр.
– Думаете, она могла кому-то рассказать о визите к вам? Она кого-нибудь упоминала?
– Не помню, чтобы она мне говорила об этом. Возможно, держала свой визит в тайне. Такое часто бывает.
– Почему?
– Представьте, что чувствуют эти женщины. Почти все они замужем. И обращаются ко мне потому, что слышали, чем я занимаюсь. Они приходят сюда в надежде, что их семейная жизнь станет счастливее.
– Мне это кажется естественным.
– Конечно. Но подумайте, что происходит у них в душе. Сначала они лелеют надежду, а после осмотра узнают, что я могу восстановить их тело, избавить от боли, хронических инфекций и других проблем, но больше ничего не гарантирую. Возможно, мне не удастся восстановить их чувствительность.
– И все-таки я не понимаю, почему они не хотят ничего рассказывать мужьям или партнерам.
– Думаю, одно дело – лелеять надежду, а потом переживать крушение этой надежды в одиночестве, и совсем другое – поделиться этой надеждой с партнером, а потом мириться с его разочарованием.
Барбара задумалась над ее словами. А также о том, что Тео Бонтемпи рассталась с мужем, и поэтому у нее были веские причины ничего ему не говорить, особенно с учетом того, что он – по его же словам – пытался лечить ее душу, а не только тело. Как бы он отреагировал, узнав, что ее случай безнадежен? Или, если уж на то пошло, как бы он отреагировал на саму операцию?
– Думаю, это логично, – сказала она хирургу.
– Нельзя требовать от них, чтобы они всем рассказывали, что с ними произошло, сержант. Зачастую они даже со мной не желают об этом говорить. Просто хотят снова стать нормальными – по меньшей мере в той степени, в какой это возможно. Но они редко рассказывают,
– Всё в порядке, – успокоила ее Барбара. – Тут есть от чего разволноваться. Тео Бонтемпи не говорила вам, что она полицейский и что работает в группе противодействия женскому обрезанию?
– Нет.
– Что она коп или что занимается женским обрезанием?
– Ни то ни другое. Думаете, поэтому на нее напали?
– Возможно. Ее группа делает упор в основном на просвещение этнических сообществ, а за это на копов, как правило, не нападают. Но, по нашей информации, Тео пыталась не ограничиваться одним просвещением. Она обнаружила место на севере Лондона, где делают женское обрезание, и добилась его закрытия. По нашему мнению, ей могли за это отомстить.
– Тогда вы, наверное, знаете о нигерийских знахарках. Они прячутся по всему Лондону. Если одна из них…
Послышался стук в дверь, и хирург пригласила заполнявшую анкету женщину, Фаузию, войти; взяла у нее планшет с заполненными бумагами и сказала:
– Смотровая прямо напротив. Разденьтесь ниже пояса. Там есть простыня, чтобы прикрыться. Я приду через несколько минут.
– Итак, вы осмотрели Тео, – продолжила Барбара, когда женщина вышла, – убедились, что восстановительная хирургия возможна, и сказали ей об этом, правильно?
– Совершенно верно. Сразу же, как только закончила осмотр.