Элизабет Чедвик – Летняя королева (страница 13)

– Мы певчие птицы в клетке, – ответила Алиенора. – Это наш родной язык, а в обществе мы говорим на северном французском. Как я могу быть герцогиней Аквитанской, если не стану хранить традиции своей родины?

– А как ты можешь быть королевой Франции и достойной супругой моему сыну, если ведешь себя как глупая, легкомысленная девчонка? Какой пример ты подаешь другим?

Алиенора стиснула зубы. Спорить с этой язвительной старой каргой было бессмысленно. Людовик теперь гораздо охотнее слушал глупую, легкомысленную девчонку, чем свою сварливую мать, но постоянная критика и придирки все равно изматывали до слез.

– Мне жаль, что я расстроила вас, матушка, однако я имею право обставлять свои покои по своему вкусу, а мои люди могут говорить как хотят, при условии, что они вежливы с окружающими.

После стремительного ухода Аделаиды повисло короткое, но неловкое молчание. Алиенора нарушила его, хлопнув в ладоши и обратившись к слугам на lenga romana, принятом в Бордо. Если она и птичка, то петь будет во весь голос наперекор всему и всем.

Спустя два дня Алиенора в сопровождении фрейлин отправилась гулять по садам. Она любила эту зеленую и благоухающую часть замка с изобилием растений, цветов и сочной, густой травой. В конце лета еще цвели и благоухали розы, и все вокруг по-прежнему сохраняло яркие краски в отличие от Аквитании, где солнце палило куда беспощаднее. Садовники здесь были весьма искусны, и, даже оставаясь за высокими стенами, в садах Алиенора будто ненадолго убегала в другой, более свежий мир, где находила передышку от хитростей и злословия двора.

Сегодня сентябрьское солнце проливало мягкий свет на траву и деревья, которые еще были одеты в летнюю зелень, начинавшую золотиться по краям. На траве блестела роса, и Алиеноре вдруг захотелось ощутить хрустальный холод босыми ногами. Поддавшись порыву, она сняла туфли и чулки и ступила на прохладную, сверкающую траву. Петронилла поспешила последовать ее примеру, и другие дамы после некоторого колебания присоединились к ним, даже сестра Людовика Констанция, которая обычно держалась в стороне от любых проявлений дерзости и легкомыслия.

Алиенора сделала несколько танцевальных па, поворачиваясь и кружась. Людовик ни разу с ней не танцевал. Его не учили искусству развлечения и наслаждения жизнью, в то время как для нее это было частью воспитания. Когда его заставляли, Людовик выполнял все движения жестко и точно, но не находил в этом ничего приятного и не понимал, почему другие считают танец развлечением.

Петронилла принесла мяч, и молодые женщины стали перебрасывать его друг другу. Алиенора застегнула пояс, перетягивая платье в талии. Мучившая ее духота рассеялась в бурной игре, и она наслаждалась каждым движением и ощущением холодной, влажной травы, щекотавшей ступни. Подол платья пропитался росой и хлестал ее по голым лодыжкам. Она подпрыгнула, поймала мяч, прижав к груди, и, смеясь, бросила его Гизеле, которую назначили ей во фрейлины.

Предостерегающий крик Флореты и последовавшие за ним громкие хлопки в ладоши заставили Алиенору остановиться и оглянуться. По одной из тропинок к ним приближались несколько мужчин в церковном облачении с табуретами и подушками в руках. Их вел истощенный монах, который на ходу обращался к ним громким голосом:

– Ибо что может быть большим неверием, чем нежелание верить в то, чего не может постичь разум? Вспомните слова мудреца, который сказал, что тот, кто верит поспешно, легок в мыслях…

Он замолчал и посмотрел в сторону женщин, на его лице промелькнуло выражение удивления и досады.

Алиенора напряглась. Это был великий Бернард Клервоский, ревностный поборник религии и духа, интеллектуал, аскет и наставник. Его почитали за святость, но он был человеком жестких принципов, непоколебимо противостоявшим всем, кто не соглашался с его взглядами на Бога и Церковь. Четыре года назад он спорил с ее отцом по поводу папской политики, и она знала, каким упорным может быть Бернард. Что он делал в саду, Алиенора не знала, и, похоже, он думал то же самое о ней. Она вдруг отчетливо осознала, что ее туфли и чулки лежат на бортике фонтана, и досадовала, что ее застали в таком неприглядном виде.

Она сделала небольшой реверанс в его сторону, и священник ответил едва заметным наклоном головы, однако его темные глаза горели осуждением.

– Мадам, король сообщил мне, что сегодня утром я без помех могу побеседовать с учениками в садах.

– Король ничего не сказал мне об этом, но, конечно же, добро пожаловать, святой отец, – ответила Алиенора и добавила чуть вызывающе: – Быть может, и нам можно ненадолго остаться и послушать.

Его губы сжались в тонкую линию.

– Если вы действительно хотите учиться, дочь моя, я готов стать вашим учителем, хотя, чтобы услышать слово Господа, нужно для начала вынуть затычки из ушей.

Он сел на траву, прямой и чопорный, как вдова, а ученики окружили его, притворяясь, что не замечают женщин, но при этом украдкой бросая на них возмущенные взгляды.

Аббат Клерво расправил складки своего одеяния и уперся худой, как у скелета, рукой в одно колено, поднял другую, легко сжимая в ней учительский жезл.

– Итак, – произнес он. – Я уже говорил с вами о вере, и мы вернемся к этому вопросу через некоторое время, но сейчас мне вспомнилось письмо с советами, которое я писал одной весьма благочестивой деве о земных удовольствиях. – Он бросил взгляд на Алиенору и ее дам. – Истинно говорят, что шелк и пурпур, румяна и краски прекрасны. Все, во что вы облекаете свое тело, обладает собственным очарованием, но, когда одежда снимается, когда краска смывается, эта красота уходит вместе с ней, не остается с грешной плотью. Я советую вам не подражать тем злонравным людям, которые ищут внешней красоты, когда не обладают красотой внутренней, душевной. Они стремятся облечь себя в роскошные одежды, чтобы казаться красивыми в глазах глупцов. Заимствовать красоту у шкур животных и произведения червей недостойно. Разве могут украшения королевы сравниться с румянцем скромности на щеке благонравной девы? – Он впился взглядом в Алиенору. – Я вижу женщин мирских, обремененных – а не украшенных – золотом и серебром. В платьях, длинные шлейфы которых волочатся в пыли. Но не заблуждайтесь, этим жеманным дочерям Велиара нечем будет украсить свои души, когда смерть их настигнет, если они не раскаются в том, что творят!

Гнев и унижение вспыхнули в груди Алиеноры. Как смеет этот ходячий труп оскорблять ее? Он даже не попытался хоть чуть завуалировать недовольство и презрение. Осудил ее и вынес приговор, даже не зная, что у нее в душе. Когда-то отец был вынужден отступить под натиском Бернарда. Она хотела бы гордо встать на защиту Аквитании и показать ему свою силу, но поняла, что это бессмысленно, ведь в любом случае последнее слово останется за ним. Собрав своих дам, Алиенора удалилась из сада.

– Ужасный старик! – с дрожью воскликнула Петронилла. – А кто такие дочери Велиара?

Алиенора скривила губы.

– Нечестивые женщины, так сказано в Библии. Но добрый аббат готов видеть такими всех женщин, если только они не одеты в грубые лохмотья и не умоляют на коленях о прощении за грех рождения женщиной. Он судит всех, но он не Господь Бог и не говорит от его имени.

В ее груди бунтарская решимость лишь окрепла. Королева одевалась как хотела, потому что одежда и внешность были женскими доспехами в этом мире, и неважно, одобрял это Бернард Клервоский или нет. Душа не становится лучше или хуже от того, во что одета плоть.

Вернувшись в замок, они увидели Аделаиду, которая, очевидно, знала о том, что Бернард разговаривал с учениками в садах, поскольку как раз посылала слугу за угощением для гостей. Ее глаза округлились от ужаса, когда она увидела вернувшихся.

– Босые ноги? – вскрикнула она. – Как вы могли? Вы не крестьяне! Какой позор!

– О нет, драгоценная матушка, – невинно ответила Алиенора. – Добрейший аббат ясно сказал, что мы все должны одеваться как крестьяне и помнить о смирении.

– Аббат Бернард велел вам идти в таком виде? – Брови Аделаиды взметнулись под самую вуаль.

– Он дал понять, что именно этого от нас ждут, – сказала Алиенора и, присев в глубоком реверансе, взлетела по лестнице в свои покои, сверкая босыми ступнями и щиколотками.

За ее спиной Аделаида раскудахталась, будто старая курица. Петронилла странно охала, пытаясь скрыть смешок, и звук этот оказался таким заразительным, что остальные дамы присоединились к ней, хотя Констанция и хихикала тише всех. К тому времени, когда они добрались до своих покоев, то едва держались на ногах, вцепившись друг в друга. Однако, заливаясь смехом и вытирая глаза, Алиенора почувствовала, что готова разрыдаться.

От тихого девичьего смеха, доносившегося с лестницы, у Аделаиды сжалось горло от гнева и досады на поведение молодых женщин, даже ее собственной дочери. Босиком! Какая дерзость! Эта непристойность ужасно возмутила ее и наполнила тревогой и страхом. Будь она все еще королевой Франции, такое поведение было бы недопустимо. Эта глупая девчонка, выскочка из Аквитании, не имеет ни малейшего понятия о приличиях! Аделаида ни на секунду не поверила, что добрый аббат Клервоский велел Алиеноре и ее дамам ходить босиком – что ж, она узнает правду, расспросив Констанцию или Гизелу. Нужно было что-то предпринять. Аделаида потерла виски, чувствуя себя старой, усталой и измученной.