Элизабет Бушан – Бонжур, Софи (страница 1)
Элизабет Бушан
Бонжур, Софи
Elizabeth Buchan
BONJOUR, SOPHIE
© Elizabeth Buchan, 2024
© Тогоева И., перевод на русский язык, 2025
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025 АЗБУКА®
Пролог
Умирая, Камилла сказала своей семилетней дочери:
– Мы были вынуждены сражаться, но мне никогда и в голову не приходило, что я стану получать от этого удовольствие. Мы с твоим отцом воевали вместе. Он был настоящим героем. Когда-нибудь ты поедешь в Париж и выяснишь, как он погиб. – Она немного помолчала. – Это ведь так важно – защищать свою родину. Для меня во всяком случае это было очень важно. Я верила в необходимость этого. А ведь верили далеко не все. Но в борьбе с врагом было для меня и еще кое-что весьма существенное. Может быть, важнее даже самой борьбы. – Софи крепко стиснула руку матери. – Я тогда впервые почувствовала себя совершенно свободной.
Часть первая
Глава первая
В те годы Софи немало времени проводила в школьной библиотеке: она с тоской глядела, как за окном бесконечный дождь хлещет по ветвям деревьев и серебрит подъездную дорожку, а потом начинала в очередной раз подсчитывать, сколько триместров осталось до окончания школы.
– Ну разве это жизнь? – шепотом вопрошала она и нарочно прижимала растопыренную пятерню к оконному стеклу, чтобы оставить на нем грязноватые отпечатки. – Только где мне ее искать, настоящую жизнь?
Настоящая жизнь! Она казалась Софи неким
Читая книги (а многие из них совершенно сбивали ее с толку), она поняла, что жизнь почти всегда таит некую загадку, и вообще, это штука довольно сложная, а также зачастую невероятно жестокая и несправедливая, особенно по отношению к существам женского пола.
Годы в закрытой школе-интернате «Дигбиз» были, казалось, окутаны неизбывным леденящим холодом, вызывавшим постоянный озноб. Холод пробирал тела и души воспитанниц; с дьявольским весельем насквозь пронизывал тесные лифы платьев и убогие темно-синие панталоны; но особенно от него страдали обмороженные пальцы на руках и ногах.
Это были годы строжайшего режима, основанного на убежденности в изначальном девичьем слабоволии. «Соблазнить этих девиц ничего не стоит». – На сей счет воспитатели и учителя школы имели единое и абсолютно четкое мнение.
Софи была исполнена скептицизма.
Почему, хотелось бы знать, считается, что идти по улице в пальто нараспашку – значит притягивать такую судьбу, которая хуже смерти? Почему романы Лоуренса непременно растлевают читателей?[1]
Это были годы бесконечных повторений одного и того же – в каждом предложении
Софи вовсе не собиралась всем этим правилам подчиняться. Слова предназначены для игры, для забавы, для жонглирования. Мир слов был для нее почти равен свободе.
Это были годы жесточайшего школьного распорядка, отрицавшего, что жизнь есть дар. А потому Софи смертельно боялась поверить в правоту царивших в «Дигбиз» законов.
Софи также готова была утверждать (если бы Хетти, ее дорогая подруга Хетти Найт, не убедила ее в глупости подобных заявлений), что большинство воспитанниц школы «Дигбиз» вступают во взрослую жизнь, так и не сняв, фигурально выражаясь, свою ужасную школьную шляпку. Ту шляпку, которая будто намертво приварена у них к голове, благодаря чему их мозги так и остаются чистыми и нетронутыми – точно такими же, как в тот день, когда они впервые переступили порог школы.
«Ну все-таки
И вот взошла заря их последнего дня в «Дигбиз».
Сухощавая, в неизбывном платье из темно-зеленого крепа, которое она извлекала из недр своего гардероба всякий раз, когда встречалась с родителями учениц. На шее, как всегда, болтались очки на цепочке.
– Я хочу кое-что сказать тебе на прощанье, Софи Морель. Ты – девочка угрюмая.
– И в чем же он, мисс Чемберз?
– В усердном труде на благо прихода твоего приемного отца. Преподобный Нокс очень рассчитывает на твою помощь.
Софи чуть не задохнулась от злости, и мисс Чемберз это заметила.
– Потворствовать своим желаниям – это грех, Софи.
А как же потребность побыть порой в одиночестве? И разобраться в тревожных мыслях о будущем? Как быть с той всепоглощающей печалью, которая иногда так некстати ее охватывает? Все это комом свернуто у нее в душе, завязано неким ненадежным узлом. Неужели и это называется «потворством собственным желаниям»?
– Жизнь в служении… – мисс Чемберз свернула на излюбленную тему, – это самое лучшее, чего мы можем желать. – Она вскинула руки в выразительном жесте, демонстрируя заплатки на локтях поношенного крепового платья. – Такой дар достается не каждому. – Свет фанатизма горел в ее глазах так ярко, что они казались Софи похожими на зажженные автомобильные фары. – Наше поколение это понимало и принимало. И вы тоже должны понять и принять.
Фонды библиотеки «Дигбиз» никак нельзя было назвать всеобъемлющими. Однако они были вполне достаточными (тут Хетти была права), чтобы Софи, прочитав немало книг, сумела понять, что в постижении любой вещи или явления существует несколько уровней. Что красота – понятие относительное. Что человечеству грозит множество опасностей.
– Возможно, – буркнула она.
– Не «возможно», а должны, – стояла на своем мисс Чемберз.
Симпатия… ну, совсем крохотный ее проблеск… к этой женщине, которая была существенно старше Софи, все же пробилась сквозь активную неприязнь. В жизни мисс Чемберз имела место настоящая трагедия. Ее жених ушел на войну и не вернулся, а она так и осталась в статистической группе «вечных невест». Сердце мисс Чемберз было разбито. Ситуация драматическая. Она ведь действительно потеряла возлюбленного. Однако каждый год очередная группа новеньких учениц заново наслаждалась этой историей, по-своему ее приукрашивая, веселясь или плача (фальшивыми слезами), рассказывая, как мисс Чемберз ищет останки своего жениха на итальянских полях сражений. «Очевидно, – говорила Хетти, – ей просто пришлось найти некий способ, чтобы сделать свою жизнь хоть сколько-нибудь сносной и осмысленной. И все же, по-моему, есть предел тому, сколько раз подряд можно прочесть Речь в Геттисберге»[3].
Сама Хетти придерживалась веры в то, что статус замужней женщины – это альфа и омега жизни.
Софи этой точки зрения не разделяла. Ее взгляды на супружескую жизнь сформировались при вполне определенных обстоятельствах, основой которых служили отношения между ее приемными родителями, Ноксами.
– Разве муж и жена, – спрашивала она у Хетти, – всегда должны спать в противоположных концах дома? Как Осберт и Элис?
Насчет «всегда» Хетти уверена не была и могла предложить лишь пример из собственной жизни: у ее отца, имевшего некие особые привычки, всегда была не только отдельная спальня, но и отдельная ванная комната. Но разве это могло хоть что-то прояснить?
И потом, чем ближе был момент расставания со школой, тем глубже Хетти погружалась в мечты о романтической любви (о, блаженство!) и о замужестве (с которым она связывала наличие определенного статуса, собственного дома, обеденного фарфора, слуг и т. д.).
– А все же, – говорила Хетти, – как это, должно быть, ужасно: брак без любви.
Хотя Софи казалось, что Хетти, пожалуй, уживется с любым мужем, если тот будет ласково приветствовать ее по утрам.
– Преподобный Нокс, – продолжала меж тем мисс Чемберз, – для тебя, может, и не родной отец, однако они с миссис Нокс потратили немало сил и средств, чтобы дать тебе хорошее, достойное воспитание. А теперь ты будешь работать с ними рука об руку, помогая им в приходе.
Однако Софи считала, что «достойным» воспитание, полученное ею в «Дигбиз», считать никак нельзя – во-первых, эта школа не стремилась дать своим воспитанницам академическое образование, а во-вторых, тут отчасти была виновата и сама Софи: слишком часто сердилась, слишком много печалилась и слишком любила противоречить своим наставникам, что очень мешало ей извлекать хоть какую-то пользу из скучных школьных уроков. И все же, как признавалась она в своем дневнике, она была отнюдь не глупа, а ее невнимательность не означала, что она не заполнит чем-то иным ту пустоту, которая столь часто оставалась в ее душе после занятий.