Элизабет Бойл – Скандальное красное платье (страница 4)

Как будто она внезапно стала ребенком, нуждающимся в опеке.

Вздохнув, леди Госсетт поднялась с кровати, где доктор рекомендовал ей оставаться до конца дня. «Или несколько дней», – сказал он, похлопав ее по руке, будто она нуждалась в утешении.

Что ей нужно, так это вернуться в порт. Сколько времени прошло? Два, может быть, три часа с тех пор, как она упала без чувств. Возможно, его еще можно найти…

Леди Госсетт подошла к окну, голоса стали четче, но она слушала вполуха и, чуть раздвинув кружевные занавески, смотрела в парк в центре Гросвенор-сквер.

– Что-то надо делать, – приказным тоном объявил новоиспеченный капитан Госсетт. – Мама явно не в порядке.

Леди Госсетт почти видела, как выпрямилась спина сына и расправились плечи, когда он инструктировал сестру.

«Ох, Джон, осторожнее. Уж тебе ли не знать, как Джинджер воспринимает твои приказы».

– Мама всего лишь упала в обморок, Джон, – сказала леди Клермонт. – Вряд ли это повод для тревоги.

– Дело не только в обмороке. – Стук каблуков подчеркивал слова Джона. Он расхаживал перед диваном, где Джинджер, вероятно, играла роль хозяйки дома. – Тебя не волнует, как она была одета?

«О господи, опять!» – подумала леди Госсетт, взглянув на свое сиреневое платье. Оно сшито по последней моде и в высшей степени приличное, хотя она лично находит нынешние фасоны несколько помпезными.

Теребя кружево и взглянув на пышные рукава, леди Госсетт вздохнула по прохладному и удобному муслину своей юности. Тогда носили изящные платья, простые и элегантные, свободных линий, без всяких сковывающих корсетов, обручей и чрезмерного шуршания.

Голос Джинджер чуть повысился, выдавая раздражение.

– Джон, нет ничего дурного в том, что женщина в мамином возрасте носит такой унылый цвет. Признаюсь, я удивилась, когда она попросила меня пройтись с ней по магазинам. Полагаю, она считает сегодняшний день праздником и хотела принарядиться.

Леди Госсетт фыркнула: «Женщина в мамином возрасте». Она знала, что дочь ее защищает, и все-таки не следовало добавлять «старую ворону». Она оглянулась на гардеробную, где скорбной чередой висели черные платья. Унылые, и скучные, и ужасно гнетущие, словно стая ворон уселась на бельевой веревке.

– Я предпочел бы, чтобы мама демонстрировала должное уважение к памяти отца. По крайней мере когда она носит траур, нам не нужно беспокоиться, что некоторым вроде Фархема придет в голову, что она… она…

Джон запнулся, и леди Госсетт пришлось про себя договорить то, о чем ее сын не хотел даже думать.

Что его мать живая… свободная… все еще способна к страсти.

– Отвратительное понятие, правда, Джон? – тихо сказала леди Госсетт, снова взглянув на парк.

Цветение лета и пышные розы радостно контрастировали с мрачным разговором внизу. Площадь, как обычно в это время дня, была пуста, только няня везла по дорожке коляску с младенцем.

В гостиной в разговор вступил Клермонт:

– Я в этом отношении поддерживаю Госсетта. Сама мысль об этом отвратительна. Не хотел бы я, чтобы люди вроде Фархема болтались около моей матери.

«А ты не тот человек, которого я бы выбрала для своей дочери, ты самодовольный хлыщ и зануда», – безжалостно подумала леди Госсетт.

– Вы оба придаете этому слишком большое значение. Фархем слюнявит руки всем женщинам, – отрезала Джинджер. – Не скажу, что меня нисколько не беспокоит, когда он так на нее смотрит, но адмирал был скорее галантен, чем навязчив. Мужчинам его возраста это свойственно.

В спальне леди Госсетт раздалось решительное фырканье.

– Мне это не нравится, – ответил Джон официальным тоном. Так отдают приказы, а не беседуют. – Она вдова и должна вести себя соответственно. Если бы отец мог видеть такую демонстрацию…

Джинджер застонала от напыщенности брата.

– Он сказал бы, что она выглядит прелестно. И сиреневый цвет отнюдь не делает ее бледной и болезненной.

Бледная? Болезненная? Это дочь выбрала в ее защиту?

Леди Госсетт взглянула в зеркало. Смотревшую оттуда женщину вовсе нельзя назвать ветхой старухой, какой ее описывали внизу. На ее взгляд, лицо еще было гладким, в белокурых волосах ни намека на седину, и, несмотря на двоих детей и преклонный, по их мнению, возраст – сорок три года, – она сохранила девичью фигуру.

«Ну в основном ничего», – подумала леди Госсетт, глядя на ужасное платье с обручами и корсетом, скрывавшее каждый изгиб ее тела.

Внизу Джинджер добавила:

– Ты слишком преувеличиваешь, Джон. Можно подумать, что мама надела какое-то чудовищное красное шелковое платье и прогуливалась в парке. Все, в чем она нуждается, это отдых и немного внимания.

Леди Госсетт вздохнула. Дети на самом деле считают ее уже такой развалиной? Джон и Джинджер. Ей бы гордиться ими, но сейчас хотелось стукнуть их лбами.

– Красный шелк! – с ужасом пробормотал Джон. – Даже представить такое не хочу.

Наверху его мать размышляла, не отправиться ли в дальний угол гардеробной, где действительно висело красное шелковое платье – печальное свидетельство безумств ее юности, не надеть ли его и в таком виде спуститься вниз и выставить их из своего дома.

Это ее дом, по крайней мере пока Джон не женится…

– Возможно, мы должны рассмотреть… с моей стороны это самонадеянно, но я хочу сказать… – замямлил Клермонт.

– Что рассмотреть? – мягко торопила Джинджер.

– Перевезти ее в Клермонт-Хаус, – объявил граф. – По крайней мере до конца лета, пока леди Госсетт не придет в себя. Можно поселить ее во вдовьем доме с моей матерью.

– Превосходное предложение. – Джон накинулся на эту идею, как рыба на приманку. – Ты могла бы присматривать за мамой, Джинджер, проследить, чтобы она не… ну, ты понимаешь, о чем я говорю. Перейдем к следующим проблемам.

Леди Госсетт стиснула зубы. Она стала проблемой?

Стоя перед окном и глядя на площадь, она начала подбирать доводы, которые утихомирят детей по меньшей мере на пару недель.

«Довольно чепухи! Я никуда не поеду. Я намерена жить в Лондоне. И я не имею никакого намерения… Не имею никакого намерения…»

Все слова, упреки, кипевший в ней гнев мгновенно испарились.

Ухватившись за оконную раму, она смотрела на площадь.

Там, в парке, на скамье, сидел молодой человек, смотревший на ее дом. Моряк, если говорить точно. Его красный платок, стильная шляпа и парусиновые брюки так же выделялись на фоне лондонской серости, как цветущие вокруг него розы.

Леди Госсетт закрыла глаза и на полсекунды подумала, что ее дети правы – она действительно не в себе.

Открыв глаза, она увидела, что он по-прежнему сидит на скамье.

Тот самый человек, которого она увидела в порту.

Первой ее мыслью было броситься за ним, не думая о приличиях, не заботясь о том, что скажут дети…

Ее дети…

О господи! Джинджер и Джон! Как она могла забыть? Глянув на пол, виконтесса сделала глубокий вдох и, разглаживая дрожащими руками юбку, быстро придумала план.

Тихо прокравшись к двери, она лишь взглянула на шляпку и перчатки, не говоря уж о накидке, хотя появление без них на улице достаточно скандально.

«Нет времени», – сказала она себе, пробираясь по коридору со всеми предосторожностями, каким научили ее кузины много лет назад.

Талли и Герцогиня. Так она и Талли звали в юности Фелисити. Леди Госсетт улыбнулась. Ее самые дорогие подруги. Можно представить, как они хохотали бы, увидев, что она крадется по собственному дому, пытаясь проскользнуть мимо детей: точно так же в юности они удирали от своей школьной наставницы мисс Эмери.

Герцогиня, вероятно, предположила бы – и вполне справедливо, – что леди Госсетт совсем потеряла разум, преследуя призрак моряка, но что еще оставалось делать?

Это был он. И ничего другого, как последовать за ним, она сделать не могла.

Спустившись с лестницы, она прижала палец к губам, призывая к молчанию убиравшуюся в холле горничную. Лакея, который обычно ждал перед дверью, и вездесущего дворецкого Локли не видно. «Пьют чай», – решила она.

Виконтесса пересекала холл и слышала из гостиной слова Джинджер:

– Я много раз просила маму переехать с нами за город, но она отказывается. Ты считаешь, Джон, что мы должны тащить ее туда против ее желания? Похитить ее? Она была бы шокирована таким грубым обращением.

«Не столь сильно, как ты думаешь, Джинджер, дорогая. Это будет не в первый раз», – размышляла леди Госсетт. Если бы они знали…

Но нет времени посвящать их в прошлое матери, в грехи ее юности.

Вместо этого она, как мышь, выскользнула из парадной двери, и в тот миг, когда закрыла ее, что-то в ней вырвалось на свободу. Будто она перерезала нити, связывающие ее с этим домом, с этой жизнью, с благопристойным существованием, которого ожидали от нее Джон и Джинджер.

Леди Госсетт исчезла, впервые за долгие годы она снова была Пиппин.

Одним глазом поглядывая на скамью в парке, другим следя за движением, она, словно безумная, метнулась через улицу, уворачиваясь от карет и повозок, и, устремившись к скамье, оказалась лицом к лицу с моряком. И здесь слова оставили ее.