Элизабет Боуэн – Плющ оплел ступени (страница 36)
Воспоминания подвигли ее — она натянула шляпу, схватила палку и кинулась к двери, но тут, неожиданно струхнув, повернула назад да так и осталась стоять — ожидая неизвестно чего и кого. Дорожный будильник громко, назойливо тикал.
Наконец Эдуард поднялся наверх. Он отбил на филенке дробь и вошел, покаянно улыбаясь. Вид у него был все еще разгоряченный.
— Ну! — сказала Дилли.
— Всех усмирил! Правда, чем не французский фарс, только что приличный! Видела нас?
— Мельком. Видела эту кошмарную крутобедрую девицу. Нет, скажи, ну не стервы ли эти француженки?
— Да что ты, напротив, она держалась молодцом. Стоило ей заполучить свою туфлю обратно, как она мигом смягчилась и увидела все в смешном свете. В конце концов, Дилли, о вкусах не спорят, но своими туфлями все дорожат. Да и эти ее кавалеры мне тоже понравились; поначалу они, естественно, на меня накинулись: когда дело идет о собственности, французы шутить не любят, но расстались мы по-хорошему. Знаешь, мне кажется…
— А они догадались?
С минуту они глядели друг на друга, ощущая взаимную неловкость.
Эдуард заморгал.
— Не знаю, я их не спрашивал. Конечно же, выяснилось, что туфли занесли в наш номер…
— Послушай, — небрежно прервала его Дилли. — Она наверняка тебе сказала, что ты похож на принца Уэльского. И так оно и есть — особенно в этом костюме.
— Правда? Вот здорово!
Дилли взяла себя в руки. Экий он все-таки жалкий! Будь она заурядной «женушкой», она бы кинулась к нему на грудь, обхватила бы его красивую шею и затрепетала:
— Эдуард, я вела себя так гадко, так глупо…
Дилли была рада, что никогда так не опустится: это бы уронило ее в глазах Эдуарда. Перевести все в эмоциональный план и тем и кончить, ничего не проанализировав, не обсудив, было бы недостойно их.
— Просто поразительно, — перешла она в наступление, — что от этих людей можно чего-то добиться, только если выйти из себя… А уж если истерику закатить… Ты со мной согласен? — наседала она.
Эдуард прошел к умывальнику, громыхнул краном. Окатил лицо водой. Прополоскал рот и сплюнул.
— Что ты думаешь, Эдуард, нет, правда?
— Я не в состоянии думать — совсем запарился.
— Эдуард, ты же не думаешь, что я… Но ведь…
— Ты идешь? — сказал Эдуард и поискал глазами свою шляпу.
Дилли чувствовала себя так, будто ее выпотрошили. Что, интересно, думает Эдуард? Да как он смеет!
— Эдуард, поцелуй меня… Ты веришь в меня? Эдуард, поцелуй же меня!
Эдуард, казалось, был целиком поглощен поисками шляпы. А вдруг их браку конец?
Но тут Эдуард растерянно приложился к ней губами, в полумраке комнаты поцелуй продлился уже не без пыла.
— Бедняжка моя!
— Знаешь, а я ведь их и правда выкинула в окно.
— Ты слишком близко принимаешь все к сердцу, детка.
— Но ты же понимаешь, что я правильно поступила? — озабоченно спросила Дилли.
Эдуард задумался, было слышно, как он сопит.
— При таких обстоятельствах ты, конечно, поступила правильно.
— Тебе не было стыдно за меня? — Дилли не отпускала его рукава, пока он не ответил.
— Я понимаю, чего тебе это стоило.
— Просто я не терплю наглого разгильдяйства, — сказала она.
— Ты не могла поступить иначе… Хочешь, пойдем выпьем чего-нибудь прохладительного, а потом посмотрим собор? Biеre blonde[35] или чего-нибудь еще… Ты идешь?
— Да, если тебе так не терпится, — сказала она. И с беспредельной снисходительностью, беспредельной нежностью взяла его под руку.
Мистер и миссис Эхерн — не стесняющие свободы друг друга, совершенно открытые друг для друга — протопали по коридору, нарушив послеобеденный сон доброго десятка номеров. Громогласно рассуждая о латинском складе ума, они, зажмурясь, охнув, вышли на слепящее солнце.
№ 16
Когда впервые подходишь к дому Максимилиана Бьюдона, обогнув «Террасу Медузы» с восточной стороны, невольно теряешься, думая, что тебя разыграли. А приходили теперь к Максимилиану лишь те, кто вовсе не был готов к подобным сюрпризам, — восторженные мечтатели из провинции, новички в чужом им Лондоне, не ведавшие, что интерес к Максимилиану Бьюдону давно угас. Представьте себе на свой вкус живописную виллу знаменитого писателя в Сент-Джон Вуд: под окнами — жасмин, в доме — objects d'art[36]. Но Максимилиан уже лет пятнадцать не относился к числу знаменитостей. Правда, он еще сводил концы с концами, пока медленно затихали последние отголоски вызванной им когда-то сенсации. Тем временем лепнина на фасаде осыпалась, пилястры растрескались, парадный вход забили.
Дома на холме в Сент-Джон Вуд — зримое воплощение изменчивости судьбы; своим запустением они придают окружающему нереальность сна. Пройдите по этой улице — и вы погрузитесь в фантасмагорию архитектурных привидений. Шаг за шагом перед вами развертывается картина разрушения, от которой даже здорового человека кинуло бы в озноб (а у Джейн Оутс был сильный жар). Над студиями, увитыми виноградом на шпалерах, возвышаются унылые многоквартирные дома, спрессованные города из желтовато-коричневого кирпича. На месте снесенных вилл прорыты глубокие траншеи, сады перекопаны. Перекрестье пустынных дорожек, усыпанных сероватой штукатуркой, холодные застекленные галереи, решетки оград. Белая улица в нефритовой зелени стремительно сбегает с холма, но сверните за любой угол, и вы тотчас окажетесь на убогой, тусклой, затхлой улице, типичной для Пимлико. Тут и там между замшелыми фамильными гнездами в готическом стиле вклинились покинутые, остывшие дома с фиолетовыми стеклами, еще числящиеся в списках у какого-нибудь агента по продаже недвижимости. Вот некогда пленительная, а ныне совсем дряхлая вилла, приготовившись к неминуемому позору, ожидает скупщика старых домов; по соседству прихорашивается точно такая же вилла — кругом ведра с краской, снуют, насвистывая, рабочие. Все это похоже на развалины старого города. Человеком новым овладевает здесь какой-то непонятный страх, словно его преследует кошмар.
А Джейн Оутс к тому же лихорадило: у нее был жар, она поднялась утром с постели, хотя чувствовала себя еще совсем больной. Но сегодня — сейчас — ей предстояло свидание с Максимилианом Бьюдоном, а ради этого она не то что с постели, из могилы готова была подняться. Инфлюэнца, но скорее восторг перед кумиром заставлял учащенно биться пульс. Письмо с приглашением к ленчу пришло в первый день болезни, и она решила: умру, но пойду. Днем перед ней медленно проплывали видения их встречи, ночью в горячке она переживала взлеты восторга. И вот теперь, направляясь к «Террасе Медузы», она от нетерпения раньше времени вышла из автобуса. Ноги будто свинцом налились, поясницу ломило, в ушах звенело, но в голове была холодная ясность.
Согретый оттепелью, Лондон искрился, нежась в солнечных лучах. В садах еще кое-где лежал снег. От Баттерси-парка Джейн добиралась на автобусе. Она жила в провинции и впервые оказалась в Лондоне. Она приближалась к вилле Максимилиана, и все в этом лабиринте деревьев и домов казалось ей значительным или исполненным тайны. Воспаленным глазам было больно смотреть на солнце. В Джейн была тихая прелесть деревенской красавицы и едва заметная старомодность.
Осенью, месяца три назад, вышла первая книга Джейн. Наивная, но довольно своеобразная; имя автора было совсем новым, и потому детище Джейн не имело особых шансов на успех без протекции какой-нибудь именитой особы. В Лондоне у Джейн не было знакомых, которые могли бы привлечь к книге внимание. Издатель сам постарался — выпустил роман изящным форматом, в ярко-красном переплете, дважды устраивал в честь Джейн ленч (на которых она не решалась слова вымолвить) и надеялся, что тем самым обеспечил книге succиs d'estime [37]. Для какой-то газетенки рецензию написал Максимилиан, он не просто подал книгу, а сделал из нее гвоздевой материал номера. Получив вырезку и увидев фамилию автора, издатель только плечами пожал. Но Джейн была на седьмом небе от счастья. Она выучила рецензию наизусть и с утра до вечера благодарила судьбу. Подумать только, он заметил ее книгу и так написал о ней! Эта негаданная книга словно выпустила ее из неволи; теперь же рецензия Максимилиана окрылила ее. Джейн отправила ему благоговейное письмо, в котором призналась, что она его давняя поклонница. С семнадцати лет (теперь ей было тридцать) не пропускала она ни строчки, под которой стояло его имя. Натура впечатлительная, Джейн уединенно жила в провинции. В ее пристрастиях была неискушенность самобытного художника — ведь такой художник, как дикарь, простодушно тянется ко всему, что блестит, а когда разберется, что к чему, сам уже утрачивает невинность восприятия.
Примерно через неделю Максимилиан Бьюдон ответил на ее письмо, завязалась переписка. Джейн призналась, что кроме прозы пишет стихи, но не осмеливается их показать. Он написал, что женат; спросил, замужем ли она; Джейн ответила, что еще не была влюблена. Перед рождеством она известила его, что вдвоем с приятельницей сняла квартиру в Баттерси-парке и думает месяца три пожить в Лондоне. Когда Джейн, уже больная, приехала в Баттерси-парк, ее ждало письмо; Максимилиан приглашал на ленч и просил принести стихи.
Они были с ней, в папке под мышкой. Джейн не волновалась; лихорадка притупила все чувства, измотала ее. Но, свернув за угол к «Террасе Медузы», она остановилась как вкопанная — любой бы остановился. Джейн прикрыла глаза рукой, потом снова взглянула, но увидела то же — обращенную на север террасу с облупленной сырой штукатуркой, потонувшую в собственной тени, покосившуюся, пустую, с заточенными в ней отзвуками умолкших голосов. Двери заколочены, окна забиты досками или покрыты толстым слоем сажи. В саду грязный затоптанный снег. Кажется, еще немного — и свершится Страшный суд; здесь любому стало бы не по себе.