Элизабет Бир – Прах (страница 4)

– Он умер, – сказала Риан, и по ее голосу было ясно: она поняла, что проболталась. Она бросила тряпку в ведро, и та с громким всплеском упала в воду. Затем Персеваль почувствовала, как теплые полотенца вытирают ей спину, ощутила прикосновение теплых рук, измерительной ленты и марли.

Персеваль сделала глубокий вдох, чтобы успокоить свои сердца, которые внезапно забились от ужаса в ее глубокой, широкой груди. Если Аласдер умер, значит, Ариан его убила. А если Ариан убила Командора, то у Персеваль нет никаких шансов выйти на свободу.

– Забудь, – сказала Персеваль, отстраняясь от бинтов.

Но Риан постаралась не обращать внимания на ее протесты – и продолжила мазать ее мазью, измерять, заклеивать пластырем. Она прикасалась к ней по-хозяйски, и Персеваль подумала, что это чувство – как и неловкая доброта Риан – ей знакомо.

– И когда она придет за мной? – со вздохом спросила Персеваль.

– Она сказала – утром.

Преодолевая ноющую боль в шее, Персеваль изогнулась и бросила взгляд на высокое окно. Оно причиняло ей больше страданий, чем темнота, – ведь благодаря ему Персеваль могла видеть, как жизнь утекает прочь, словно песок в часах. Край щита-затенителя был линией разреза; небо за ним все еще оставалось черным, но уже смягчилось.

Риан похлопала Персеваль по спине ниже повязок, а затем снова встала перед ней. Используя свои онемевшие, горящие руки в качестве рычагов, Персеваль заставила себя выпрямиться.

– Но ты все равно тратишь на меня еду? А еще воздух, повязки и воду?

– Воздух стоит дешево, – сказала Риан – удивительная дерзость для служанки. Услышав эти слова, любой инженер сделал бы жест, защищающий от зла, и вздрогнул. – А иногда леди берется за дела позже, чем собиралась.

Это означало, что, возможно, Ариан не сумеет уничтожить Персеваль так быстро, как ей хотелось бы.

– Можешь удлинить мои цепи? – спросила Персеваль, когда Риан, по крайней мере, накормила ее супом и занялась уборкой в комнате. Пища тем временем начала оказывать свои волшебные восстановительные свойства. – Чтобы я могла сидеть на полу или лечь?

Если внимание Ариан действительно было так рассеяно – а это вполне возможно, если она пытается взять под контроль правительство своего отца, – то Персеваль может провести здесь несколько дней. Цепи будут причинять ей все больше боли, а Риан – невозмутимо смывать нечистоты с пола в сливные желоба струей пара. Никаких допросов не будет; в них нет смысла, если Ариан собирается просто поглотить пленницу в ходе соответствующей церемонии.

Персеваль почти мечтала о том, чтобы все это закончилось.

– Я спрошу, – ответила Риан.

По крайней мере, после уборки в комнате стало тепло и влажно. Риан закутала Персеваль в одеяло и скрепила его у нее на груди с помощью застежки. Одеяло было мягким и белым. На нем будет видна кровь.

Кроме супа Риан также принесла хлеб и растительное масло, а также соевый сыр. Аккуратно разломив хлеб и сыр на кусочки, Риан скормила их Персеваль. Персеваль брала еду с рук Риан, словно ручная птица. Если ей суждено умереть, то пусть она умрет в том комфорте, который ей доступен.

Взяв очередной кусок, Персеваль поцеловала пальцы Риан в знак благодарности.

Отдернув руку, Риан отпрыгнула назад. Она смотрела на Персеваль, а Персеваль – на нее; отличие заключалось в том, что Персеваль еле заметно улыбнулась и слизнула с губ последние капли настоянного на травах масла.

– Откуда ты знаешь мое имя? – сдавленным голосом спросила Риан.

Персеваль моргнула и поняла, что в этот миг выглядит столь же потрясенной.

– А почему я не должна его знать? Разве мы не сестры?

Не Риан осторожно отставила в сторону тарелку с хлебом. И не Риан протерла губы Персеваль влажной тряпицей и смахнула крошки с ее щеки. Это сделал кто-то другой – другой человек, облаченный в тело Риан.

Другой человек, которого демоница из Двигателя назвала сестрой.

Она молчала, но не могла уйти, и в конце концов Персеваль откашлялась и заговорила снова:

– Риан? Ты злишься?

Риан не злилась – сейчас она не испытывала вообще никаких эмоций. Но она задержала дыхание, словно в горле у нее застрял камень.

– Ну так что? Ты потрясена? Тебя воскресили? Воскресшие тоже не могут говорить.

Риан слышала такие легенды, но ни разу не видела воскрешенного. Она не была уверена, что верит в них.

Она захлопотала, фокусируя внимание на работе, а когда вся посуда была поставлена на поднос, а все полотенца – сложены, Риан дважды сглотнула и заставила себя посмотреть в глаза Персеваль.

– Ты лжешь.

– Нет, не лгу! – с жаром ответила Персеваль, словно она не стояла в подземелье, обнаженная, закованная в цепи, с пустым от боли взглядом. Ее реакция убедила Риан. – Ты – дочь моего отца. Как ты вообще могла об этом не знать?

Риан бежала – позорно, забыв о чувстве собственного достоинства. Оставив поднос на стойке рядом с дверью, она нашла дорогу вверх по лестнице, ориентируясь только по люминесцентным полоскам на стенах.

К счастью, ужин уже прошел. Дом Власти затих в вечерней тени, и на эти восемь часов дел у плебеев не было – они должны были просто спать.

Риан не думала, что сможет заснуть.

Но она могла вернуться в камеру, которую делила с Джодин, Шарой и лохматой девушкой-посудомойкой, которая почти всегда молчала. Она могла залезть в свою незапертую «гроб»-койку – в других, крепко запертых, женщины спали или стремились обеспечить себе немного личной жизни – и закрыть крышку. Освещение в «гробу» было связано с таймером – на тот случай, если его обитатель задремлет во время чтения или игры, но Риан выставила самый большой интервал и, подложив руки под голову, уставилась на покрытую завитками зеленовато-синюю полупрозрачную крышку.

Конечно, у Персеваль были причины, чтобы солгать: Риан ухаживала за ней. Другое дело, что Риан никак не могла – да и не захотела бы – ее спасти.

Кто ей Персеваль?

Но она вспомнила спину, покрытую веснушками, и окровавленные раны, и темные круги под карими прозрачными глазами Персеваль и подумала: «Кто, в самом деле, ей Персеваль?»

Не друг. И не сестра, что бы ни говорила Персеваль.

Да, все так, но…

…но что еще у нее есть? Она словно нашла раненую птицу. Такое в жизни Риан уже было. Она перевязала ей крылья ниткой, чтобы птица не била ими и не травмировала себя, и устроила ей гнездо в комке шерсти рядом с очагом – чтобы она жила там до тех пор, пока она не умрет либо снова не сможет летать.

Только вот шансы взъерошенных вьюрков попасть в общий котел были невелики.

Задумываться об этом бесполезно. Персеваль обречена. Утром она умрет, а с ней умрет и вся ее ложь. А с ними исчезнут фантазии Риан о том, что она чем-то обладает и что-то защищает.

Так уж устроен мир.

Но Риан все равно смотрела на крышку своего «гроба», а когда свет погас, она уставилась в темноту.

Ночь в Доме Власти была не очень темной. Даже в своем подземелье, в камере с одним-единственным, высоко расположенным окном, из-за панелей-затенителей проникало достаточно света, чтобы Персеваль могла различать очертания предметов. После того как Риан ушла, включенный ею свет, связанный с таймером, погас. Как бы она ни похвалялась расходом воздуха, ресурсы здесь все-таки экономили.

Персеваль подозревала, что Риан вернется, она на это рассчитывала. Так и случилось. В самый холодный час, когда даже наброшенное на плечи белое одеяло уже не могло победить дрожь и когда медленно текущая кровь свернулась и потрескалась на грудной клетке и бедрах Персеваль, она услышала на лестнице несмелые шаги.

Это был уже не уверенный цокот каблуков, как днем, а поспешное движение, даже бегство. Звуки прикосновения мягких голых подошв к поверхности. Но Персеваль все равно знала, что это Риан. Она уже дважды слышала, как та спускается, и ей этого было достаточно.

– Привет, Риан, – негромко сказала Персеваль еще до того, как служанка повернула за угол у подножия лестницы.

– Думаешь, они за тобой не наблюдают? – спросила Риан, не заходя в камеру. – Разве они не следят за всем, что ты делаешь и говоришь?

– Конечно, следят, – ответила Персеваль.

Ее цепи, как и раньше, были натянуты, и она уже не могла стоять. Она обмякла, согнув колени; весь ее небольшой вес давил на ее плечи и запястья. Голову она не поднимала.

Утром все закончится.

Возможно.

– Какая разница? Все, что я им скажу, они уже знают.

А когда Ариан ее съест, то узнает и все то, что Персеваль не смогла удалить из себя.

Риан – маленький неуклюжий силуэт – встала в дверях и одной рукой оперлась о косяк.

– Что ты хотела сказать, когда назвала меня сестрой?

– То, что мы сестры, – ответила Персеваль. – Я – дочь Бенедика Конна. И ты тоже.

Узкая тень прошла сквозь сумрак, и хотя Персеваль из-за боли не могла поднять голову, она вполне ясно увидела, как ее щеки коснулась ладонь Риан – серая на сером фоне. Прикосновение было человеческим, мягким, похожим на благословение.

– А как тогда я оказалась здесь?

– Как ты стала служанкой в великом доме? – Персеваль захрипела и закашлялась так, что боль в шее и в районе почек показалась ей невыносимой. Риан принесла воды и подержала голову Персеваль, чтобы та могла попить. – Тебя не обижают?

– Голова обращается со мной по справедливости и не скупится, – сказала Риан, и Персеваль решила, что это тоже своего рода ответ. – Скажи, почему я здесь?