Элизабет Бэйли – Глина и кости. Судебная художница о черепах, убийствах и работе в ФБР (страница 4)
Языковая школа была одно, а вот применение иностранного языка в реальном мире, да еще в армии – совсем другое. В те времена женщины не допускались к службе на море или на небе – это считалось боевой сферой, – а наземной работы для лингвистов было совсем мало. Первые мои два года действительной службы я занималась обработкой данных. Меня этому не учили, и такая деятельность меня не интересовала, а потому казалась бессмысленной, и я от всей души ее ненавидела.
К счастью, все изменилось с моим переводом на военную базу в Турции, где у меня появилось какое-то подобие обязанностей, к выполнению которых я так долго готовилась. Я обязана вооруженным силам тем, что из застенчивой, неуверенной в себе девчонки превратилась во взрослого человека с трезвыми взглядами на жизнь, но карьера в армии, тем более в роли русского лингвиста, оказалась не по мне.
В 1987 году мой шестилетний контракт подошел к концу, и я вернулась в США. Мне нужна была работа, и быстро. Единственное, что осталось у меня после военной службы, – секретность с высокой степенью допуска, что ценилось в Вашингтоне, округ Колумбия. Секретность была у многих, но высоким допуском и чистым тестом на полиграфе могли похвастать лишь единицы.
Моя семья по-прежнему жила в Делавэре, поэтому я погрузила в свой «Ниссан Центра» двух громко оравших котов и отправилась на восток. Через неделю у меня была работа – вольнонаемным делопроизводителем в лаборатории прикладной физики в Университете Джона Хопкинса в Мэриленде. Я была рада, что нашла работу так быстро, но она была скучной и однообразной, и я очень быстро затосковала.
Что же делать дальше? Мне было двадцать семь, я считалась военным ветераном и до сих пор не знала, кем хочу быть, когда вырасту. Я изучала доску с объявлениями о работе, надеясь найти что-то, что меня вдохновит. Тут-то мне и попалось объявление о поисках художника для создания концептуальных моделей в отделе подводных лодок правительственной лаборатории. Мне никогда не приходило в голову, что государству может потребоваться художник, и объявление очень меня заинтересовало. Но была одна помеха: там требовался диплом.
В армии я проходила несколько обучающих тренингов и представляла себе, сколько времени у меня займет учеба в колледже, если совмещать ее с полноценной работой, – целую вечность. Но теперь у меня появилась цель. Я окончу колледж, уйду из делопроизводителей и стану художницей в Университете Джона Хопкинса.
Однако имелась проблема. Подростком я не поступила на учебу, потому что не могла себе этого позволить, и с тех пор ничего не изменилось. Хоть я и работала в Хопкинсе, я была вольнонаемной, так что льготы на обучение на меня не распространялись. Оставалось только найти вторую работу, и я устроилась в видеосалон, чтобы иметь дополнительные деньги. Я взяла себе один курс на зимний семестр, а в остальные вечера работала в «Блокбастере».
Неудивительно, что я не могла позволить себе и компьютер, чтобы делать домашние задания, поэтому в обеденный перерыв бегала в медиалабораторию Хопкинса, где стояли «Макинтоши» с графическим программным обеспечением. Там я встретила первого человека, изменившего траекторию моей карьеры, – начальника лаборатории Дэна. Через несколько недель моих регулярных посещений он сказал:
– Хочу тебя кое с кем познакомить.
Ту женщину звали Барбара Уильямсон, и она была супервизором отделения дизайна. Под ее руководством я освоила Freehand, Photoshop и остальное ПО, необходимое для работы художником в Хопкинсе. Когда в ее отделении освободилась должность делопроизводителя – штатная позиция, дававшая льготы на учебу, – она помогла мне ее получить. Теперь я могла уйти из видеосалона и брать по два курса в семестр вместо одного.
За несколько недель до выпуска она вызвала меня к себе в кабинет – там в мою честь устроили вечеринку-сюрприз. Барб протянула мне письмо, где сообщалось, что меня официально повысили до художника-иллюстратора. Работа под начальством Барб была потрясающей, и ее сотрудники стали для меня как семья.
Дэн – наш компьютерный гений – держал компьютеры, программное обеспечение и графические презентации в строгом порядке и следил, чтобы они регулярно обновлялись. То были времена гибких дискет и накопителей Бернулли – компьютерный эквивалент магнитофонных кассет, – так что задача была не из легких. Ученый мог заглянуть за презентацией, которую сделал три года назад, и благодаря системе учета, созданной Дэном, мы находили ее за считаные секунды. Он был добродушный, забавный и любопытный, поэтому, когда у нас появился Интернет и электронная почта, он всем объяснял, как ими пользоваться.
Кэти занималась компьютерной версткой, но одновременно работала и художником. Она была мастером масляной живописи и обладала уникальным чувством композиции. Дон разделял мое пристрастие к китчу, черному юмору и иллюстрациям середины века. Мы часами могли обсуждать свои любимые шрифты, и оба знали наизусть диснеевские мультики. Кевин напоминал мне моего брат Стива – он также обожал розыгрыши и был перфекционистом в работе. Робин славился мудростью и невозмутимостью. Когда клиент в панике кричал: «Можете сделать это за час? Мне это нужно прямо сегодня», Робин спокойно принимал заказ, а когда тот являлся спустя неделю, протягивал ему стопку бумаг, приговаривая: «Сейчас, только сдую пыль с вашей срочной работы». Великолепно!
Барб была душой всего отдела; сама талантливая художница, она никогда не забывала, что, руководя творческой группой, надо давать людям свободу и право выбора. Она следила, чтобы все вокруг помнили, какая у нее великолепная команда, и считала своим долгом подталкивать нас на карьерном пути. Она защищала сотрудников, как собственных детей, и никто, даже самый талантливый ученый, не имел права пользоваться нами, как ему вздумается. «Слушай, яйцеголовый, ты не можешь являться сюда в пятницу в пять часов и ожидать, что мои художники задержатся на работе, потому что ты не смог получше организовать свой день!» И можете мне поверить – они ее слушали.
У нас царила атмосфера профессионализма, командной работы, творчества и радости, так что наше отделение было оазисом для многих ученых, которым хотелось на время отдохнуть от своей лаборатории. Звучит как рай? Так и было. И я вовсе не хотела, чтобы это изменилось.
В один судьбоносный день я увидела в
Однако все в округе Колумбия знают, что такие объявления на государственную службу не всегда настоящие. Обычно должности заполняются уже имеющимися сотрудниками, но по закону надо опубликовать предложение для всех. Ну чтобы все выглядело честно. Но это объявление выглядело так, будто его писали, глядя в мое резюме: у меня уже была секретность с высоким доступом, чистый тест на полиграфе, навыки художника, диплом колледжа, а также владение Freehand, Photoshop и PowerPoint (золотая триада для компьютерного дизайнера в те времена). Я обладала кучей дизайнерского опыта, привыкла работать в предельно сжатые сроки и даже работала с программами по 3D-моделированию.
Однако я не была уверена, стоит ли отправлять резюме. Мне нравилось в Хопкинсе, но я знала, что ситуация может в любой момент измениться. Этому научило меня детство в семье военного. Каждые три года моя лучшая подруга переезжала, потому что ее отца отправляли на другой конец страны. В конце концов я решила, что ничего не потеряю, если попытаюсь. Скорее всего, работу я не получу, но хотя бы посмотрю, как все устроено в ФБР. К тому же у меня будет отличная история, чтобы рассказать друзьям.
Я положила свое резюме и сопроводительное письмо в конверт FedEx и отправила. Месяцы шли, ответа из Вашингтона не было, и я уже решила, что должность досталась кому-то другому. Мне никогда не казалось, что отсутствие новостей – хорошая новость. Однако как-то раз, когда я выполняла срочный заказ, у меня зазвонил телефон. Приятный мужской голос сказал, что его зовут РОН и он из ФБР. Я не совсем поняла причину звонка и предположила, что пришло время обновить мой статус секретности.
Я почти не слушала мужчину, продолжая работать над заказом, но внезапно он сказал: «Вы соответствуете всем требованиям». Сердце замерло у меня в груди: я вспомнила о заявлении, которое отправила девять месяцев назад. Он продолжил говорить: к ним поступило несколько сот резюме, и вот они сузили выбор до нескольких кандидатур. Когда я смогу пройти собеседование?
Я судорожно сглотнула. Собеседование предполагалось провести по телефону, поэтому мы договорились на следующий день. Мобильные в те времена имелись разве что у голливудских продюсеров, а я не хотела, чтобы звонок состоялся в рабочее время. Так что я попросила отгул на полдня и вернулась домой пораньше. Ровно в назначенную минуту телефон зазвонил; со мной говорило по спикеру сразу четверо человек.
Все были крайне вежливы; мне задавали разнообразные вопросы насчет ПО и способов решения дизайнерских задач. Единственным затруднением было отсутствие компьютера у меня перед глазами. Одним из первых вопросов было: «Как вы обработаете размытое фото?»