Элизабет Бекер – Полуночные ведьмы (страница 3)
– Ты сегодня рано, дедушка.
Он сложил газету.
– Меня инструктировали, верно? На рассвете топать к магазину. Позже придешь, – он пригладил лохматую белую бороду, – останутся только мучные черви и заплесневелые корки. Кажется, формулировка была именно такая.
Элен прекрасно знала, чего ему стоило изображать беспечность, перед тем как выстоять очередь за скудной провизией. Дед привык просыпаться до зари. Раньше, практически каждый день кроме воскресений, он уходил из дома еще до того, как все просыпались, и забирался в маленькую лодку, пришвартованную в гавани. Вытаскивал все утро гребешки и устрицы. До войны дед рыбачил с двумя своими выжившими сыновьями, дядьями Элен, Марком и Жан-Люком, которые сейчас сидели в тюрьме в Германии. Их взяли в плен во время нападения, короткой битвы, которую Франция проиграла. Когда Элен была маленькой, отец, еще до болезни, тоже ходил с отцом и братьями в море на рассвете. Они возвращались к полудню, шумно садились за стол прямо в рабочей одежде и чудесно пахли океаном, соленым и рыбным.
Как только началась оккупация, немцы забрали лодку деда, «переориентировав» для своих целей, как ему сказали. Но даже если бы не забрали, продолжать заниматься морским промыслом стало опасно. Рассказывали, как рыбацкие шлюпки из ближайших городов налетали на подводные мины или их атаковали подлодки в проливе.
– Прости, дедушка. – Элен была не в силах поднять глаза на него. – Не надо бы тебе…
– Утеночек, – мягко позвал дед.
Элен с трудом посмотрела ему в глаза. Без своей лодки дед с каждым днем словно терял привычный облик: грубая веснушчатая кожа стала бледнее, красноватый загар на носу и лбу почти сошел на нет. С каждым днем в нем было все меньше океана, меньше его самого. Круглый живот сдулся, щеки ввалились.
– Тебе не за что извиняться. И мы обязательно прорвемся, – заверил он и накрыл руку внучки ладонью. Она была совсем такой, как раньше, мозолистой от канатов и перетаскивания тяжелых ведер с розовыми моллюсками и серыми устрицами.
Она молча кивнула, хотя хотела бы услышать от него и многое другое. Что он сможет стоять в очереди каждый день, даже зимой, когда вода по краю гавани замерзает и снег ложится на землю. Что будет держать себя в руках по отношению к немецким солдатам, избегать прямых взглядов и спокойно отвечать на вопросы.
Но больше всего ей хотелось услышать обещание не пропасть ко дню ее возвращения, чтобы в дедушке осталось хоть что-то от него прежнего, чтобы он не исчез полностью.
– Вот и завтрак, – сказала Агнес, поставила тарелку перед дочкой и отвернулась.
Элен сглотнула, во рту пересохло, аппетита совсем не было. На тарелке лежал маленький треугольный кусочек зачерствевшего хлеба, намазанный драгоценным сливочным маслом и остатками яблочного варенья, что хранилось в подвале с прошлой осени. Еще на тарелке было вареное яйцо и консервированная селедка.
– Мама, это слишком много.
– Ешь свой завтрак, Элен, – сказала Агнес, не поворачиваясь.
– Будь хорошей девочкой. – Дед глотнул цикория и снова поморщился. – И делай, что мать тебе велит.
Агнес вернулась к столу с маленькой тарелкой, и все трое молча приступили к завтраку. Элен бросала на мать частые взгляды, но та безучастно переворачивала страницы потрепанной книжки, которую начала вести еще бабушка Элен и где были рецепты и записи планов лечения во время работы лекарем в Кордоне, горном городке, где выросла Агнес. Бабушка умерла до рождения внучки, но Элен порой казалось, что она хорошо знает женщину, которая вела этот журнал, ее мелкий витиеватый почерк, тонкие рисунки растений и цветов, которые росли возле ее дома в Альпах.
Агнес оторвалась от журнала. Прошлой ночью она не работала: возникла короткая передышка в череде рождений и болезней, которые постоянно требовали маминого присутствия. Тем не менее она все равно выглядела так, будто не спала: темные круги под глазами, словно синяки. Агнес в последнее время сильно похудела, мышцы усохли из-за недостаточного питания, а некогда неукротимая сила человека, выросшего в горах, постепенно угасала, как стихающий прилив.
– Если не поторопимся, пропустим твой поезд, – сказала она будничным тоном, словно просто поторапливала Элен в школу. Потом обратилась к свекру: – Очередь скоро дойдет до нашего квартала.
– Конечно, – кашлянул дед. Погладил внучку по руке и встал из-за стола. Похлопал по карману пальто. – Мне пора. Нужно только…
Элен поднялась с места и подошла к маленькому шкафчику у двери.
Из верхнего ящика она вытащила голубой расчерченный листок, где сверху было напечатано «мясо»; половину квадратиков уже закрывали штампы.
– Сегодня мясная лавка, – сказала она и протянула листок деду. – Попроси свиную рульку. Никто ее не берет, зато обычно она всегда есть.
Дед кивнул.
– А завтра я бы отнесла консервы с сардинами месье Полю. Он ждет. Откладывает для нас целые брюковки.
Элен обвела взглядом кухню. Слишком много всего было в системе, которую она создала для семьи, тысяча тонкостей. Дед никогда сам не справится, не опустится до обменов, не будет договариваться об обезжиренном молоке или моркови, не сможет раздобыть соль или сахар, когда появится редкая возможность это сделать.
– Мы выдержим, моя дорогая. – Дед шагнул к ней и, прежде чем она успела что-то сказать, объяснить, как нужна им здесь, сгреб ее в объятия. – Я позабочусь об Агнес. А ты будешь приносить пользу, творить добрые дела, пока мы снова не воссоединимся.
Элен зарылась лицом в его пальто. Хотя запахи были не те – шерсть и мыло вместо соли и рыбы, хотя руки, обнимавшие ее, были суше и тоньше, чем раньше, и сам дед горбился, она чувствовала в нем опору.
Он поцеловал ее в щеку и, не сказав больше ни слова, вышел, сжав в руке голубую карточку. Элен слышала его шаги по шатким ступеням, шорох ткани рукава, когда он потянулся поправить шляпу.
– Нам тоже пора идти, – с прежней ровной интонацией сказала Агнес.
Элен понимала, что споры и протесты не сработают. Оставалось лишь покорно следовать за матерью. Они направились к переулку, ведущему к улице до набережной. Свернули и пошли прочь от гавани, чьи когда-то оживленные берега теперь были серыми и пустыми. Яркие старые деревянные рыбацкие суденышки сменились громоздкими белыми металлическими немецкими торпедными катерами.
– Документы взяла?
– Да, мама.
– А билет?
– Да, мама.
Агнес ускорила шаг, когда они повернули на другую улицу. Потом обе остановились, услышав стук каблуков мужских ботинок по мостовой.
Молодой офицер направлялся прямо к ним. Он был в отглаженной облегающей униформе, золотистые пуговицы блестели на солнце. Немецкие военные выглядели очень опрятно, всегда в чистой одежде, с идеальными прическами волосок к волоску. На фоне здорового цвета их лиц городские жители казались серыми, мрачными и совершенно измученными.
Агнес и Элен ждали, пока офицер приблизится к ним. И хотя они привыкли к военным за эти два года, Элен чувствовала, как напряжена мать.
– Мадам, мадемуазель, – обратился он к ним, подойдя. Французский у него был чистый, но все же с акцентом.
– Добрый день, месье, – вежливо поздоровалась Агнес. Выбора не было: приходилось вести себя как можно тише и незаметнее.
– Вы, мадемуазель, в школу идете? – спросил немец у Элен.
Солдаты часто подходили и заговаривали с ней. Когда они вели себя по-доброму и вежливо, когда они смущались, как этот молодой человек, стараясь правильно использовать французские слова, Элен хотелось ответить им. Просто поболтать, как семнадцатилетняя девушка с молодым парнем.
Она отрицательно помотала головой, как всегда стыдясь непрошеной мысли, что эти солдаты могут быть не винтиками фашистской машины, а просто людьми.
– На поезд, – ответила мать за нее, положив ладонь на талию Элен. – В Руан, повидаться с родственниками. У нас с собой есть все необходимые документы и бумаги. Хотите проверить?
– Нет, – сказал офицер и выпрямился еще сильнее. – Нет нужды. Можете идти. Доброго дня.
Они двинулись дальше по улице.
– Давай быстрее, – шепнула Агнес, когда они оказались на безопасном расстоянии от офицера, – скоро будем на месте.
Через несколько минут они уже стояли напротив маленького железнодорожного вокзала. Элен не была тут несколько лет. Скромное деревянное здание, как многие дома в городе, задрапировали огромным баннером с нацистским флагом. Белый круг с черной свастикой на полотнище кричащего ярко-красного цвета, который дед называл la parodie[2]. Возле здания стоял транспорт: черные легковые автомобили, военные грузовики, повозка, запряженная двумя красивыми вороными конями. Животные обмахивались блестящими хвостами, отгоняя мух.
Ладони у Элен вспотели от волнения. Она наблюдала за матерью в надежде уловить хоть малейший намек на то, что та передумает.
– Мама, – позвала Элен.
Агнес открыла сумку, вытащила оттуда красную записную книжку и протянула дочери:
– Она теперь твоя. Чтобы напоминать тебе о том, кто ты.
Элен не верилось, что мать расстается с записями, такими драгоценными и важными для нее.
– Храни в безопасном месте.
Элен хотела возразить, но не успела: Агнес взяла лицо дочери в ладони и приблизилась так, что девушка видела поры на носу матери, лучики морщин возле глаз.
– Делай то, чему я тебя учила, – сказала Агнес. – Ничего сверх того. Ничего другого. Понимаешь?