Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 46)

Ничего: настало время свести счеты, притом эта пара сама нарвалась.

– Вас обоих ее светлость ждет в гостиной на втором этаже, – процедила мисс Картрайт.

Под ее взглядом Сомс и миссис Дентон – студенисто-бледные, на ватных ногах – покинули кабинет, а мисс Картрайт стала готовить документы для их немедленного увольнения: достала и открыла чековую книжку, прошлепала печатями страховые свидетельства, заполнила сертификаты о службе, отыскала в сейфе оригиналы характеристик с прежних мест (после содеянного вчера они, конечно, не стоили даже бумаги, на которой были написаны), – и села ждать.

Она ждала долго, но ничего не происходило. Сначала в доме было тихо, будто все замерли, как в День памяти павших[32]: все слуги затаили дыхание, чуя, что, как только двое зачинщиков выйдут из гостиной, где решаются судьбы, гнев падет на массовку, – но задолго до того, как мисс Картрайт, сидевшая на телефоне, начала недоумевать, а там и беспокоиться, дом ожил. Сопровождаемая облегченными вздохами, в нем возобновилась деятельность: мисс Картрайт ловила привычные звуки, недоумевая все сильнее. Неужели безобразникам дана отсрочка? Не пойти ли ей наверх, как бы решив, что ее звали, и не попытаться ли хоть по хозяйскому тону понять, что здесь, наконец, творится?

Однако смелости мисс Картрайт не набралась. Когда она, не в силах оставаться в неведении, все же вышла в холл (вдруг истину откроют выражения физиономий?), первым ей попался не кто иной, как Сомс. В нарукавниках, деловитый, поглощенный своим занятием, Сомс раскладывал на столе утренние газеты. Видно было, что этот человек для госпожи в лепешку расшибется, а также (только мисс Картрайт отказывалась верить глазам), что он получил прощение.

– У леди Франсес визитер? – робко спросила мисс Картрайт.

Она не знала, что и думать: тон был совсем не тот, каким она полчаса назад извещала Сомса о необходимости явиться пред ее светлостью.

– Нет, мисс. Нет, насколько мне известно, мисс, – почтительно ответил Сомс, из почтительности даже прервав на секунду свое занятие.

Значит, мистера Скеффингтона здесь нет. Наверно, он приснился мисс Картрайт, наверно, он плод ее воображения.

Обескураженная, сконфуженная, с ощущением, что правосудию нанесен удар исподтишка, мисс Картрайт хотела удалиться, но тут через открытую дверь столовой увидела Мэнби, которая водружала на стол букет роз, и шмыгнула к ней.

– Что произошло? – спросила мисс Картрайт.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней, подстраховавшись от вторжения. Быть не может, чтобы этот Сомс, эта миссис Дентон, вообще вся эта шайка избежала наказания.

– Разве что-то произошло, мисс?

Мэнби обратила на мисс Картрайт непонимающий взгляд. Непонимание было напускное, ибо в последнее время Мэнби весьма смущали вопросы насчет замужества ее светлости; у горничной даже возникло подозрение, что отвечать она не обязана.

– Разве там, наверху, никого нет?

– Наверху, мисс?

– Да, с леди Франсес. Мне показалось, я слышала мужской голос…

– Это был сэр Перегрин Лэнкс, мисс. – Мэнби (воплощенная безмятежность) поправила розу. – Он приехал спозаранку, мисс, и недавно уехал.

– А как же Сомс? Как же миссис Дентон? Разве их не уволят?

– На сей раз нет, мисс. На сей раз им это сойдет с рук, – ответила Мэнби. – Ее светлость святая, – добавила она, склоняя лицо к розам, чтобы ее целомудренный, даром что обширный, рот гримасой не выдал неодобрения хозяйских действий.

Мисс Картрайт онемела. Да и всякий, при ком грешник столь легко избежал бы правосудия, тоже лишился бы дара речи. Вдобавок и мистер Скеффингтон, как выясняется, даже не думал возвращаться…

– В доме хозяин нужен, мужчина, – прошипела несказанно разочарованная мисс Картрайт, едва выйдя из ступора.

Мэнби разделяла ее мнение, поскольку пестовала ту же мысль последние двадцать лет, – но признаться в этом мисс Картрайт… Ни за что!

Для Фанни начался трудный период, ведь это очень неприятно – делить кров с целой толпой прощенных тобой слуг. Фанни крепко держала себя в руках, внушала себе, что это ее долг – собственным присутствием предотвращать дальнейшее падение малых сих. Ослабь она хватку – поддалась бы искушению, сбежала бы от ответственности в «Кларидж». Фанни очень сочувствовала тем, кого простила. «Я сама виновата, – думала она. – Свалилась как снег на голову, застукала бедняжек с поличным». Большая ошибка – сваливаться как снег на голову, хотя бы и собственным слугам, поставить в унизительное положение прощенных. Интересно, как Господь Бог, обязанный прощать практически всех и каждого, смотрит потом им в глаза?

У Фанни смотреть в глаза не получалось. Она ловила себя на том, что отводит взгляд, когда дает распоряжения Сомсу и миссис Дентон; отворачивается, когда посыльный бегом, а не шагом, спешит открыть перед нею дверь; краснеет, выслушивая сбивчивые извинения старшей горничной за оплошности столь ничтожные, что сама Фанни их и не заметила бы. Все это было ужасно; Фанни жила в состоянии мучительного смущения, пока, к концу второй недели, по разным мелким признакам не начала догадываться, что слуги вполне оправились и что сама она приняла ситуацию гораздо ближе к сердцу, чем они.

Она не ошиблась. Пробыв полторы недели в положении помилованных висельников, слуги решили, что каяться без конца противно человеческой природе, и оживились, к крайнему недовольству мисс Картрайт, которая нашла оживление в высшей степени преждевременным; будь ее воля, никто из этой шайки минимум год головы бы не смел поднять.

– Что им нужно, – сказала она Мэнби, слегка изменив формулировку, – так это мужчина в доме.

«Да, именно мужчина требуется Сомсу и всем остальным, и мне самой в том числе», – добавила про себя мисс Картрайт, раздраженно тыча чернильной ручкой в промокашку. И вообще довольно ей работать у женщины. Пару ночей назад мисс Картрайт видела чудесный сон – будто над нею стоит джентльмен. О, какое она испытала облегчение! И как этот джентльмен, судя по описаниям Мэнби, был похож на мистера Скеффингтона…

– Да, леди Франсес? Чем могу быть вам полезна?

Мисс Картрайт подскочила, ибо в кабинет ни с того ни с сего вошла ее работодательница.

С недавних пор у нее появилась эта привычка – ни с того ни с сего входить в кабинет. Все потому, что ей заняться нечем, негодовала мисс Картрайт, с каждым днем преисполняясь отвращения к праздным богатым женщинам. Богатые мужчины – совсем другое дело. Богатые мужчины очень нравились мисс Картрайт: она была бы счастлива познакомиться с парой-тройкой таковых, – но женщины… ясно ведь, что ни одна женщина не нажила богатства своими трудами, что всегда обязана (и леди Франсес – наглядный тому пример) некоему безумно влюбленному джентльмену, тающему, как масло, в женских ручках. Впрочем, на сей раз леди Франсес пришла не просто так. Обычно причин для ее вторжения не было. Обычно она заходила от нечего делать, тянула время, давала неконкретные указания насчет содержания пары писем, которые мисс Картрайт следовало для нее составить, пробегала глазами распорядок визитов. В последние две недели начала еще и спрашивать, не кажется ли мисс Картрайт, что для одной хозяйки слуг слишком много; после осторожного ответа: «Но ведь и дом немаленький», – впадала в задумчивость и ничего больше не говорила. Но в этот раз леди Франсес пришла, чтобы велеть мисс Картрайт выписать чек на двадцать фунтов. Руки у мисс Картрайт слегка дрожали, когда она выдвигала ящик бюро и вынимала чековую книжку, и все потому, что ее застигли врасплох за фантазиями о мистере Скеффингтоне, хотя она и не понимала, почему не подобает фантазировать, притом когда вздумается, о том, на кого у ее работодательницы давно нет никаких прав.

– Чье имя следует вписать в чек, леди Франсес? – спросила мисс Картрайт, не дождавшись указаний.

В чек следовало вписать чье-нибудь имя. Какая польза от чека, в котором пустует соответствующая строка? И, задав этот вопрос, мисс Картрайт с удивлением отметила, что делается нетерпелива со своей хозяйкой. Фатальная привычка для того, кто намерен оставаться в доме. Но мисс Картрайт как раз не намерена. Она уйдет, как только ей подвернется местечко под началом успешного бизнесмена. Уйдет в контору, где полно возможностей.

– Ах да. Чек предназначен мисс Хислуп. Мисс Мюриэль Хислуп, – спохватилась Фанни. – Я написала ей письмо; приложите его к чеку и доставьте, пожалуйста, сегодня же.

– Конечно, леди Франсес.

– Только я не знаю адреса.

Мисс Картрайт замерла с занесенной над чеком ручкой. «Мужчина!» – взывало ее сердце.

– Мисс Хислуп живет в районе Бетнал-Грин, – сказала Фанни.

Мисс Картрайт ждала, изо всех сил стараясь не терять терпения.

– Но где конкретно, я не знаю.

Мисс Картрайт подавила импульс отложить ручку и обреченно откинуться на спинку стула.

– Я попала туда уже в темноте. Может, при дневном свете… – произнесла Фанни, потрясенная лицом и позой мисс Картрайт.

У кого она видела эту обреченную, нарочитую терпеливость? Ну конечно: у Лэнкса. А теперь и мисс Картрайт ее демонстрирует. Неужели Фанни все-таки из тех женщин, что вызывают в окружающих подобные чувства? Кошмар, если так.

Мисс Картрайт, желая подхлестнуть мысль работодательницы, которая, похоже, впала в ступор, начала расспрашивать: быть может, леди Франсес помнит какие-то ориентиры, по которым она, мисс Картрайт, с большей вероятностью отыщет мисс Мюриэль Хислуп? И Фанни, собравшись, назвала-таки ориентир. Брат мисс Хислуп, сказала она, священник в рясе; любой обитатель Бетнал-Грина должен знать, где он живет, ведь он проповедует прямо на улице, взобравшись на стул.