Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 27)

– Бедняжка, – бросил Кондерлей и сам обмер – настолько желчно получилось. Но, в самом деле, есть же пределы и его терпению. Разве мало он выстрадал со вчерашнего дня? И сколько можно обсуждать Фанни? Сначала о ней трещала Одри, затем тесть, теперь вот теща; неужели нет других предметов для разговора?

Миссис Кукхем обвела его удивленным взором.

– Я думала, она тебе нравится, Джим.

– Она мне нравится? – эхом отозвался Кондерлей.

Как странно звучит – даже досады поубавилось. Яркие, детальные картины прошлого поплыли перед Кондерлеем. Вот интересно, как расценила бы свою фразу миссис Кукхем, если бы картины эти были доступны и ее взору? Пожалуй, просто глазам бы не поверила.

– Разве она была бы сейчас в моем доме, если бы я ей не симпатизировал? – переспросил Кондерлей, на что миссис Кукхем с веселым озорством парировала:

– Ее ведь могла пригласить и Одри. Ты сам сказал, что Фанни – подруга Одри в той же степени, что и твоя…

До чего они оба сегодня несносны – что тесть, что теща, подумал Кондерлей, ибо крыть ему было нечем.

Он молчал; молчала и миссис Кукхем, привычно приноровившись к настроению ближнего. Вместе они созерцали трио за чаепитием и дуэт у окна. Майор Кукхем производил впечатление человека, одновременно взвинченного и крайне довольного. Сидел он совсем близко к Фанни – на таком расстоянии нельзя было не видеть, как густо она накрашена; тяжелый ее макияж, разумеется, смущал майора, ничуть не умаляя майорова довольства (как мысленно язвил Кондерлей, отлично зная, что язвить не следует). Каков тестюшка: куда только девалась его глубокомысленность! Ишь, заливается соловьем – и, конечно, болтает исключительно о себе. С Фанни это очень легко – болтать о себе, думал Кондерлей, припоминая кое-какие эпизоды. В руках Фанни любой мужчина – сам себе рупор. Можно трубить славу сколько влезет: Фанни будет вся – воплощенное внимание, будет слушать, хлопать в ладоши, восклицать, сочувствовать; знай выворачивай душу.

На таком расстоянии, да при размерах зала, да при теплом свете ламп, следы увядания Фанни были незаметны – Кондерлей видел только восхитительный абрис небольшой головки и тонкий профиль на фоне темной портьеры. Вдобавок Фанни надела джемпер, и его высокий вязаный воротник доходил ей до мочек ушей, скрывая наиболее сомнительные участки – шею и подбородок. Словом, ничего не было видно с такого расстояния и при таком освещении – ничего, кроме пленительных линий. И по контрасту с дивной, небесной красотой Фанни какими приземленными выглядели три сестры, пившие чай! Нет, хуже, чем приземленными: заурядными, подумал Кондерлей, ибо человек не властелин своим мыслям. Барышни Кукхем безнадежно заурядны, и столь же заурядна – к чему лукавить с самим собой? – Одри, несмотря на все свои многочисленные положительные качества. Одри добродетельна и добра, Одри простодушна, Одри – верная жена с отменным здоровьем, Одри – мать его детей, но до чего же она заурядна! Разве эта ее вспышка, что случилась полчаса назад, не апофеоз заурядности? И неизвестно еще, во что вспышка вылилась бы, если б не вторжение Кукхемов. Пожалуй, подумал Кондерлей, следует учесть, от какой ужасной сцены он избавлен, и быть с родственниками поприветливее. Решив так, он обернулся к миссис Кукхем, желая сыновней ласковостью компенсировать прежнюю холодность, и уже собрался выдать что-нибудь дружелюбно, но вздрогнул, ибо тут миссис Кукхем воскликнула:

– В голове не укладывается, как это некоторые мужчины позволяют себе столь ужасные действия!

Кондерлей уставился на тещу и уточнил, внутренне поежившись:

– Какие действия?

Если бы миссис Кукхем сказала не «действия», а «мысли», Кондерлей бы вовсе сконфузился, ибо мысли его, несомненно, были ужасны. Неважно, что он не погрешил против истины: есть истины, мысли о которых верному мужу следует в себе душить. Устыдившись, он все свалил на Фанни. Пока Фанни не появилась на сцене, Кондерлеевы мысли об Одри дышали исключительно приязнью и благодарностью. Зря она приехала. Зря он позволил ей приехать.

– Подумать только – до такой степени забыться, чтобы сбежать с другой женщиной! – произнесла миссис Кукхем.

«Это не про меня», – выдохнул Кондерлей. Он с другой женщиной не сбегал – разве не находится он сейчас у себя дома, при жене? Он вообще не сбегал: ни с другой женщиной, ни с обычной, – равно как и не забывался. Ему хотелось забыться и сбежать только с Фанни – да она его желания не разделяла.

– Тем печальнее думать о клятвах, что эти низкие люди давали у алтаря, – продолжала миссис Кукхем.

Что ж, Кондерлей ни единой клятвы не нарушил: у него и порывов таких не возникало. Совесть его чиста и прозрачна как стекло, и, стало быть, он может уточнить у своей тещи со всем дружелюбием, о ком это она.

– О муже этой бедняжки – леди Франсес. Она не сказала мне, что именно он натворил, а на мой вопрос, где он, ответила только, что потеряла его – давным-давно, четверть века назад. Вообрази, Джим: все это время леди Франсес прожила совсем, совсем одна. Какая жалость, тем более если принять во внимание, что в молодости она блистала красотой. Впрочем, леди Франсес была бы недурна и сейчас – ей надо только умыть лицо. Сам посуди, Джим: если смотреть с этого расстояния, она до сих пор дивно хороша. Я ей говорю: «Почему же вы, так рано овдовев, вновь не вышли замуж?» А она отвечает: «Я вдовою не была». Тут я, конечно, смекнула, что к чему, и мне захотелось утешить ее. Но каково звучат подобные утешения из уст женщины, которая счастлива в браке, если они адресованы той, чей брак не задался? Леди Франсес, пожалуй, расслышала бы в моих словах одно самодовольство.

– Возможно, у нее уже отболело, – предположил Кондерлей. – Ведь столько времени прошло.

И принялся вспоминать, чем занимала себя Фанни все эти годы. Удовольствия сыпались на нее, упоительно прекрасную, как из рога изобилия. Разве хватит у его тещи, которая никогда не была ни хороша, ни богата, которая никогда не уезжала из своего захудалого поместьишка дальше, чем в ближайший соборный город, разве хватит у этой простушки воображения понять, как жилось Фанни?

– Конечно, конечно, Джим. Только не думай, что леди Франсес искала у меня сочувствия. Просто я представила, каково было бы мне, если бы мой Тед…

Она осеклась. Кондерлею, как зятю, мысль ее продолжать не следовало – и он не продолжил.

– Зато я сказала леди Франсес, – вновь заговорила теща, – что прощение облегчает душу прощающего, особенно если дело давнее. Я со всей мыслимой деликатностью посоветовала ей принять мужа обратно. Боюсь, леди Франсес все-таки уловила в моих словах толику самодовольства, и вообще давать советы, особенно насчет прощения, легче легкого. Не поручусь, о нет, не поручусь, что сама приняла бы Теда, случись ему…

Миссис Кукхем умолкла, и Кондерлей из чувства такта опять не решился развить тему.

– Знаете, мама, я ведь советовал Фанни то же самое, – сказал он, чуть помолчав.

– Неужели, дорогой Джим? Как думаешь, она послушается?

– Нет.

– И мне так кажется. Сама мысль об этом очень расстроила бедняжку леди Франсес – настолько, что я сочла за лучшее удалиться, а к ней прислать Теда. С моей стороны было дерзостью лезть с советами, просто мне показалось, что мы стали так удивительно близки…

– Охотно верю. Фанни умеет располагать к себе людей. Уже через пять минут разговора с ней каждый чувствует себя лучшим ее другом, – пояснил Кондерлей, и память подсунула ему целый ряд видений.

– Восхитительная черта характера, – рассудила миссис Кукхем (Кондерлей, который высказался весьма желчно, не ожидал, что теща его желчи не почувствует). – Очень экономит время.

– Несомненно. Только, мама, это палка о двух концах. В начале знакомства с Фанни все прекрасно, а потом вы вдруг обнаруживаете, что очутились у нее под дверью.

В Кондерлеевом голосе зазвенела обида, и миссис Кукхем воззрилась на зятя с легким недоумением.

– И эта дверь, – продолжил Кондерлей после паузы, в течение которой ему припомнилось еще много чего, – эта дверь заперта.

«Джим нынче на себя не похож», – думала миссис Кукхем, употребляя все душевные силы на то, чтобы по-прежнему считать зятя самим совершенством, но не будучи в состоянии и дальше игнорировать его речи и прочее. И потом, что-то Одри слишком разрумянилась – щеки прямо-таки пылают. И какую радость – явно несоразмерную событию – ее девочка выказала, когда они столь неожиданно нагрянули в Упсвич. Да ведь Одри, по сути, бросилась к ней на шею, словно искала спасения, защиты у своей мамочки. Это ненормально. Это может быть нормально, только если Одри снова ждет дитя. Да, только в этом случае. Если же она не ждет дитя – ее поведение наводит на мысли. Вдобавок странно держится и Джим – а уж он-то ждать дитя никак не может.

– Заперта, – повторил Кондерлей, словно, забыв о присутствии миссис Кукхем, разговаривал сам с собой. Рука его поднялась и тяжело упала обратно на колено.

Миссис Кукхем наблюдала – а что ей оставалось? Она понятия не имела, как реагировать на подобные ремарки. Вроде бы Джима что-то гложет, и миссис Кукхем, если бы только знала, о чем печалится бесценный зять, посочувствовала бы ему, но она не знала.

Сбитая с толку, миссис Кукхем поспешила укрыться за оптимизмом и сердечной поддержкой.