Элизабет Арним – Чарующий апрель (страница 4)

После попытки что-то сказать о самопожертвовании, молитвах и полном посвящении себя Богу миссис Уилкинс мгновенно находила непоследовательное, но ввиду ограниченности времени не допускавшее возражения замечание. В результате миссис Арбутнот обнаружила, что единственно точные, правильные слова заключаются в предположении, что не будет вреда, если ответить на объявление: никаких обязательств, просто несколько уточняющих вопросов, но больше всего беспокоило то обстоятельство, что предложила она это не только ради миссис Уилкинс, а под влиянием собственной странной тоски по средневековому замку.

Очень неприятно, очень тревожно. Как могло ее, привыкшую направлять, вести, советовать, поддерживать – всех, кроме мужа: его она давно научилась оставлять Богу, – сбить с толку простое объявление и не вполне адекватная незнакомка. Да, чрезвычайно неприятно и очень тревожно. Трудно понять внезапную тоску по эфемерным радостям, ведь сердце уже давно забыло посторонние, ненужные чувства.

– Думаю, если просто кое-что уточнить, то ничего плохого не случится, – проговорила миссис Арбутнот совсем тихо, словно боялась, что услышат и осудят бедняки, которым она помогала, вкупе с викарием и Почтовым сберегательным банком.

– Тем более что это ни к чему нас не обяжет, – подтвердила миссис Уилкинс так же тихо, но голос ее дрожал.

Дамы одновременно встали – причем миссис Арбутнот удивилась неожиданно высокому росту миссис Уилкинс, – подошли к письменному столу, и миссис Арбутнот написала ответ по адресу: «Z, ящик 1000, «Таймс» – с просьбой в деталях изложить условия сделки. Обратилась за всеми подробностями, хотя на самом деле интересовалась единственным вопросом: арендной платой. Как-то сразу стало ясно, что сочинить ответ на объявление и заняться деловой стороной вопроса должна именно миссис Арбутнот, поскольку не только имела опыт в организации разного рода мероприятий и решении практических задач, но также была старше и определенно уравновешеннее, к тому же (в чем сама не сомневалась) и значительно мудрее. Миссис Уилкинс тоже ничуть в этом не сомневалась: ведь даже то, что миссис Арбутнот носила прическу с пробором, свидетельствовало о порожденном мудростью спокойствии.

Новая подруга представлялась миссис Арбутнот источником полезного движения: пусть сбивчиво и невнятно, она все-таки побуждала к действию. Помимо потребности в помощи, миссис Уилкинс обладала деятельным, вселявшим тревогу, создававшим неустойчивую атмосферу характером, вела за собой. А то, как часто и внезапно парадоксальный ум склонялся к внезапным выводам – естественно, ошибочным (например, что миссис Арбутнот несчастна), – и вообще вызывало изумление.

Как бы то ни было, невзирая на неуравновешенность новой знакомой, неожиданно для себя миссис Арбутнот разделила и волнение, и мечту. Однако, опустив письмо в почтовый ящик и осознав, что исправить уже ничего нельзя, обе дамы ощутили острое чувство вины.

– Теперь понятно, – прошептала миссис Уилкинс, как только они отвернулись от почтового ящика, – насколько безупречную, добродетельную жизнь мы вели. Впервые сделав что-то тайком от мужей, тут же почувствовали вину за этот поступок.

– Боюсь, вряд ли могу назвать свою жизнь безупречной и добродетельной, – слабо возразила миссис Арбутнот, слегка обескураженная новым неожиданным выводом: ведь она ни словом не обмолвилась о чувстве вины.

– О, не сомневаюсь, что так и есть! Вижу, какая вы хорошая и оттого несчастная.

«Она не должна так говорить! – опять подумала миссис Арбутнот. – Надо постараться помочь ей больше так не делать».

Вслух же она рассудительно произнесла:

– Не понимаю, почему вы упорно утверждаете, что я несчастна. Думаю, узнав поближе, вы измените свое мнение. Скорее всего, вы просто верите в то, что достижение добродетели приносит несчастье.

– Верю, – ответила миссис Уилкинс. – Наша добродетель действительно приносит несчастье. Мы ее достигли и стали несчастными. Существует два вида добродетели – печальная и радостная. Например, в средневековом замке мы познаем радостную добродетель.

– В том случае, если там окажемся, – строго добавила миссис Арбутнот, понимая, что безотчетные порывы миссис Уилкинс нужно решительно сдерживать. – В конце концов, мы отправили письмо лишь для того, чтобы уточнить кое-какие детали. Это еще ничего не значит. Вполне вероятно, что условия нам не подойдут, ну а если даже окажутся подходящими, мы возьмем и передумаем ехать.

– Но я вижу нас там, – безапелляционно заявила миссис Уилкинс.

Все это будоражило, тревожило и волновало. Шлепая по лужам на собрание, где предстояло выступить, миссис Арбутнот никак не могла привести мысли в порядок. Оставалось надеяться, что в присутствии миссис Уилкинс удалось скрыть беспокойство и предстать перед новой знакомой практичной, рассудительной и здравомыслящей особой. Но на самом деле она испытывала необычайное волнение, счастье, вину, страх и, сама того не сознавая, все прочие чувства, свойственные женщине, которая возвращается с тайного любовного свидания.

Именно так она выглядела, с опозданием поднявшись на кафедру. Всегда прямая и открытая, сейчас она едва ли не с сомнением смотрела на деревянные лица слушателей, ожидающих очередной попытки уговорить их пожертвовать деньги на облегчение участи бедняков Хемпстеда. Каждый из присутствующих искренне считал, что сам нуждается в помощи. Казалось, миссис Арбутнот скрывала от них что-то постыдное, но восхитительное. Обычное чистое выражение непорочности исчезло, уступив место затаенной и испуганной радости, которая немедленно навела бы более светскую аудиторию на мысль о недавней и, возможно, страстной любовной встрече.

«Красота, красота, красота…» Только это слово и звенело в ушах, в то время как она стояла на кафедре и рассказывала немногочисленной аудитории о печальных обстоятельствах подопечных. Она ни разу не была в Италии. Неужели действительно можно потратить сбережения на поездку? Хоть она и не одобряла веры миссис Уилкинс в предопределенность ближайшего будущего, как будто выбора не существовало, как будто сопротивляться и даже размышлять не имело смысла, идея оказала несомненное влияние на сознание. Кажется, миссис Уилкинс обладала даром предвидения: миссис Арбутнот давно выяснила, что некоторые действительно наделены этой редкой способностью, – поэтому если она и правда видела их обеих в средневековом замке, то, возможно, борьба с мечтой не больше, чем пустая трата времени. И все же допустимо ли использовать сбережения для удовлетворения собственных желаний? Происхождение денег было безнравственным, но она хотя бы надеялась, что цель окажется благородной. Можно ли изменить оправдывающую средства цель и потратить деньги на удовольствие?

Миссис Арбутнот говорила и говорила, до такой степени привыкнув к выступлениям подобного рода, что могла бы произнести речь во сне. Когда же собрание подошло к концу, затуманенный тайными видениями взор не позволил заметить, что никто из слушателей не поверил ни единому слову, а тем более не задумался об облегчении горькой участи бедняков.

Однако викарий все заметил и испытал глубокое разочарование. Как правило, его добрая подруга и помощница миссис Арбутнот выступала более убедительно. Но самое необычное, подумал викарий, заключалось в том, что сама она ничуть не расстроилась из-за неудачи.

– Представить не могу, куда идут эти люди, – сказал он на прощание раздраженным тоном, рассердившись и на слушателей, и на добровольную проповедницу. – Ничто на свете их не трогает.

– Может быть, им просто нужен отдых, – предположила миссис Арбутнот.

Плохой, неубедительный ответ, подумал викарий, и саркастически уточнил ей вслед:

– В феврале?

– О нет! Не раньше апреля, – отозвалась миссис Арбутнот через плечо.

Очень странно, подумал викарий. В самом деле очень странно. Вернувшись домой сердитым, он обошелся с женой не совсем по-христиански.

В вечерней молитве миссис Арбутнот обратилась к Господу за помощью и руководством. Она почувствовала, что должна прямо и открыто попросить, чтобы средневековый замок оказался занят кем-нибудь другим и вопрос решился бы сам собой, однако не нашла в душе достаточного мужества. Вдруг просьба исполнится? Нет, нельзя необдуманно рисковать. В конце концов, почти предупредила она Бога, если истратить сбережения на поездку, то потом можно будет накопить еще, причем довольно быстро: Фредерик никогда не скупился. Правда, возникала проблема: если придется начать откладывать деньги заново, то на некоторое время вклад в церковную благотворительность сократится. И тогда получится, что порочное происхождение денег не очистится добродетельным использованием.

Не располагая собственными средствами, миссис Арбутнот была вынуждена существовать на доходы от литературной деятельности мужа, а ее сбережения представляли собой посмертно созревший плод первородного греха. Способ, которым Фредерик Арбутнот зарабатывал на жизнь, составлял одно из главных несчастий жены. Он регулярно, из года в год, писал пользовавшиеся огромной популярностью биографии королевских любовниц. История насчитывала множество королей, имевших любовниц, и еще больше любовниц, имевших королей. Число их было настолько велико, что позволяло Фредерику каждый год брака публиковать новую книгу, и при этом очередь ожидавших внимания куртизанок не иссякала. Миссис Арбутнот ничего не могла изменить. Нравилось ей это или нет, приходилось жить на гонорары мужа. Однажды, после грандиозного успеха биографии мадам Дюбарри, Фредерик подарил ей чудовищный диван с огромными пухлыми подушками и мягким уютным сиденьем, и теперь она глубоко страдала оттого, что здесь, в ее доме, живет реинкарнация покойной французской грешницы.