Элизабет Арним – Чарующий апрель (страница 35)

Эти рассуждения рождались не в голове, как у абсолютно свободной от тоски Кэролайн, а в глубине сердца, гнездились в груди, как и болезненное чувство одиночества. Поэтому, когда мужество покидало Роуз, что происходило почти каждый день, и написать Фредерику не хватало сил, она смотрела на мистера Уилкинса и возвращалась к жизни.

Перед глазами представал изменившийся до неузнаваемости мужчина. Каждый вечер он входил в крохотную неудобную спальню, размер которой составлял единственное опасение Лотти, а по утрам выходил оттуда вместе с женой, причем оба выглядели такими же безмятежными и дружными, как накануне. Разве он – по словам Лотти, дома нетерпимо относившийся к малейшей оплошности – не сохранил после катастрофы в ванной такую же моральную целостность, как оставшиеся невредимыми после испытания раскаленной печью библейские юноши Седрах, Мисах и Авденаго? Здесь, в Сан-Сальваторе, происходили неслыханные чудеса. Если замок благотворно повлиял на мистера Уилкинса, то, может, равным образом изменит и Фредерика?

Роуз быстро встала. Да, она напишет. Вот сейчас же пойдет и напишет ему.

Но что, если…

Она помедлила. Что, если Фредерик не ответит? Вдруг не сочтет нужным? И она снова села, чтобы еще немного подумать.

Бо́льшую часть второй недели миссис Арбутнот провела в мучительных колебаниях.

Миссис Фишер по-своему переживала влияние Сан-Сальваторе. Беспокойство ее не проходило, а, напротив, постоянно усиливалось, и, в конце концов, достигло такого накала, что собственная гостиная уже почти не требовалась. Почтенная леди не могла усидеть на месте даже десяти минут кряду. А в середине второй недели вдобавок к беспокойству появилось еще и странное, вызывающее тревогу ощущение подъема жизненных сил. Нечто подобное она испытывала в детстве бурной весной, когда вдруг за одну ночь зацветала сирень. И вот, спустя пятьдесят лет, опять… Хотелось с кем-нибудь поделиться переживанием, но мешал стыд. Что за абсурд в ее-то возрасте!

Тем не менее чаще и чаще, причем с каждым днем все отчетливее, миссис Фишер чувствовала себя так, как будто вот-вот с головы до ног покроется свежей листвой, но сурово подавляла предосудительное состояние. Подумать только: еще немного, и вернется пора цветения! Доводилось слышать, что засохшие ветки и целые погибшие деревья иногда оживают и выпускают новые листья, но ведь это легенды, которые невозможно применить к себе. В ее возрасте достоинство требовало обойтись без новых побегов, и все же росло предчувствие, что вскоре, в любой момент, старое дерево зазеленеет.

Миссис Фишер расстроилась. Многое в жизни было для нее неприемлемо: в частности, терпеть, когда пожилые люди воображали себя молодыми и держались соответственно. Разумеется, они лишь уступали иллюзиям, обманывая собственную совесть, но результаты неизменно оказывались плачевными. Сама же миссис Фишер старела так, как положено стареть достойной особе: постепенно и неотвратимо, без перерывов, запоздалых вспышек бодрости и судорожных попыток продлить молодость. И если после долгих лет почтенного спокойствия вдруг не удастся сдержать внезапного наплыва энергии, унижение неизбежно.

На второй неделе миссис Фишер радовалась, что рядом нет Кейт Ламли. Было бы крайне неловко, если бы Кейт заметила начавшиеся изменения. Они были знакомы всю жизнь, с детства, и миссис Фишер чувствовала, что перед посторонними людьми не так опасно себя отпустить, как перед давней подругой. Здесь она хмуро взглянула на книгу, на которой тщетно пыталась сосредоточиться: откуда взялось сомнительного свойства выражение «себя отпустить»? Давние друзья, подумала миссис Фишер, надеясь, что читает, постоянно сравнивают тебя нынешнюю с тобой прошлой. Ты развиваешься, а они продолжают сравнивать, и удивляются, замечая развитие, и оглядываются назад, считая, что, например, после пятидесяти и до конца своих дней ты должна оставаться неизменной.

Такое отношение друзей глупо, думала миссис Фишер, упрямо переводя взгляд со строчки на строчку и не понимая ни слова. Оно приговаривает к преждевременной смерти. В любом возрасте необходимо продолжать развиваться – разумеется, с глубоким достоинством. Миссис Фишер не возражала против развития, против дальнейшего созревания, поскольку очевидно, что, пока человек жив, он не мертв. А развитие, изменение, созревание и есть жизнь. Если что-то заслуживало ее сурового осуждения, то только обратное движение от зрелости к зелени. Подобный процесс казался миссис Фишер чрезвычайно неприятным, тем более что она ощущала готовность испытать изменения на собственном организме.

Она испытывала неловкость и находила спасение только в постоянном движении, а в состоянии растущего беспокойства уже не ограничивалась прогулкой по крепостной стене, а чаще и чаще бесцельно бродила по верхнему саду. Леди Кэролайн удивленно наблюдала, как миссис Фишер приходила, останавливалась, несколько минут любовалась пейзажем, срывала с кустов роз несколько сухих листьев и уходила.

Временное облегчение доставляли беседы с мистером Уилкинсом, но хоть и не пропускал ни единой возможности поговорить, джентльмен благоразумно распределял внимание между тремя леди, отчего нередко находился в недосягаемости. Тогда приходилось самостоятельно справляться с собственными мыслями. Возможно, именно избыток света и цвета здесь, в Сан-Сальваторе, заставлял вспоминать любое другое место как темное и даже черное. Ее «терраса» в центре Лондона отсюда казалась особенно неприглядной и мрачной. Узкая темная улица, такой же ветхий старый дом, в котором не существовало ничего живого и молодого. Даже золотых рыбок трудно было назвать живыми, в лучшем случае им подходило определение «полуживые». Ну а молодыми они точно не были. Кроме них в доме из одушевленных существ были только служанки, но все далеко не молодые, а такие же пыльные старухи, как их хозяйка. Удивленная странным выражением, миссис Фишер задумалась. Откуда оно вообще взялось? Судя по бестактности и резкости, вполне могло принадлежать миссис Уилкинс. Возможно, та когда-то его произнесла, а миссис Фишер услышала и непроизвольно запомнила.

Если так, то складывалось опасное положение. Тот факт, что неадекватное существо могло повлиять на сознание зрелой дамы и даже подчинить своей личности – личности, несмотря на очевидную гармонию между ней и ее интеллигентным супругом, весьма чуждой натуре миссис Фишер, далекой от всего понятного и приятного, – казался весьма тревожным симптомом неблагополучия. Никогда прежде подобное непочтительное выражение даже в голову не приходило. Никогда миссис Фишер не думала ни о собственных служанках, ни о ком-то другом как о пыльном старье. Да и вовсе не были ее служанки пыльными старухами. Конечно, молодыми их не назовешь, но ведь и сама миссис Фишер, а также ее дом, мебель и золотые рыбки, ничуть не меньше испытали влияние времени. Все вместе стали пожилыми, как положено в природе, но достичь преклонного возраста и превратиться в пыльное старье – совсем не одно и то же.

До чего справедливо заметил Рёскин, что дурное общество портит манеры! Но Рёскин ли? Трудно сказать наверняка, но замечание вполне могло бы принадлежать ему, тем более что было верным. Опасное соседство с миссис Уилкинс за столом следовало считать дурным обществом, даже при том, что миссис Фишер старалась не слушать вульгарных, бестактных, богохульных речей. Хотя, судя по всему, все-таки слышала, а леди Кэролайн еще и весело смеялась. Так, пожалуй, скоро можно начать не только думать, но и говорить ее словами. Это будет ужасно. Если омоложение примет форму неприличных высказываний, то вряд ли хватит самообладания, чтобы с достоинством пережить метаморфозу.

На этой стадии размышлений миссис Фишер особенно остро захотела поделиться переживаниями с кем-нибудь способным ее понять. Однако никто, кроме самой миссис Уилкинс, понять не мог. А вот она, несомненно, могла и понять, и сразу разделить чувства. Но обращение к данной особе вряд ли было возможным: с тем же успехом можно просить у микроба защиты от вызванной им болезни.

Все чаще и чаще бесцельно забредая в верхний сад, миссис Фишер продолжала молча переживать происходившие в душе и теле изменения. Вскоре даже леди Кэролайн заметила необычные прогулки.

Однажды утром, поправляя подушки (помощь леди Кэролайн он считал своей особой привилегией), мистер Уилкинс спросил, все ли в порядке с миссис Фишер.

В этот момент пожилая дама как раз стояла возле восточного парапета за кустами волчьих ягод и, прикрыв глаза ладонью, пристально рассматривала белые домики Меццаго.

– Не знаю, – ответила Кэролайн.

– Насколько я понимаю, это не та леди, которую что-то тяготит?

– Полагаю, что так.

– Но, если все-таки проблемы существуют, о чем свидетельствует заметное беспокойство, буду рад помочь советом.

– Несомненно, ваше внимание принесло бы пользу.

– Разумеется, у нее есть собственный юридический консультант, но сейчас он далеко, в то время как я рядом. А юрист рядом стоит двух… не станем следовать пословице, а скажем просто: в Лондоне.

Мистер Уилкинс старался разговаривать с леди Кэролайн легким тоном, потому что именно так следовало обращаться к молодым красивым дамам.