Элизабет Адлер – Богатые наследуют. Книга 2 (страница 40)

– Все в порядке, – сказал им Дотторе. – Это леди, которую он ждет.

Они заглянули в машину, и Поппи закрыла глаза, гадая, попала ли она в руки врагов Франко, и ожидая пули, которая, как ей казалось, сейчас настигнет ее. Но большие ворота бесшумно раскрылись, и машина опять двинулась вперед и остановилась наконец напротив впечатляющего портика в духе Палладио. Четыре мужчины с автоматами смотрели ей вслед, пока Поппи поднималась по ступенькам за Дотторе. Внезапно ее охватила паника. Избегая их любопытных взглядов, она говорила себе: ничто не имеет значения – ни их автоматы, ни их жестокие лица, ни пугающие назойливые взгляды – ничто. Только те минуты, когда она будет вместе с Франко.

– Пожалуйста, подождите здесь, синьора, – сказал ей Дотторе. – Синьор придет к вам, как только освободится. Он на совещании.

Просторная комната с колоннами, куда ее привели, была оформлена в строгом классическом стиле – чувствовался безупречный вкус. Стены были выкрашены в холодный миндально-зеленый цвет, а изящные карнизы в белый и бледно-терракотовый. У двустворчатых дверей высились древнеримские красивые мраморные колонны. Поппи нервно оглядывалась по сторонам, восхищаясь великолепными полотнами, касаясь пальцами маленьких серебряных коробочек с крестом Карла I, изысканных канделябров Пола Сторра, яиц Фаберже, часов Каффиери. До этого момента она не осознавала, насколько богат Франко; его дом был похож на великолепный музей, полный бесценных сокровищ. Она подумала об их маленькой ферме в Монтеспане с простой деревенской мебелью, о потолках со светлыми балками и об огромных букетах цветов, которые они собирали у озера и ставили в большую медную вазу. Эти дома принадлежали двум разным людям. Неожиданно ей стало страшно. Это был не тот физический страх, который она ощущала в лимузине, когда ей на минуту показалось, что она может умереть, а что-то интуитивное, очень глубокое.

– Я не ожидал увидеть тебя здесь, Поппи. В моем доме.

Она быстро подняла голову, чтобы взглянуть на него; ее рука взметнулась к жемчугам на шее… Франко стоял у двери и не улыбался. Он похудел, выглядел изможденным, и морщины тревоги еще глубже залегли на его лбу – но все это был ее Франко. Она почувствовала, что слабеет от любви к нему. Внутри у нее все дрожало.

– Я… я просто любовалась твоей коллекцией, – заставила себя произнести Поппи, опуская руку на фарфоровую статуэтку маленькой собачки.

– Это чихуахуа Марии-Антуанетты, Папильон, – сказал он, подходя к Поппи. – Она заказала ее в Севре в 1790 году. Эту статуэтку нашли в ее туалетной комнате… после.

Поппи содрогнулась, вспомнив пророческие слова Нетты, когда она впервые рассказывала своей подруге об их с Франко жизни на ферме.

– Mария-Антуанетта тоже играла роль молочницы, – сказала тогда Нетта. – И вспомни, куда это ее завело.

В голове у Поппи мелькнула дикая мысль – маленькой собачке тоже отсекли голову?

Она ждала, что Франко обнимет ее, поцелует, скажет, что счастлив наконец видеть ее.

– Я никогда не собирался привозить тебя сюда, Поппи, – сказал он, наливая шампанское в два красивых бокала. – Но раз ты здесь, это нужно отметить.

– Франко, я должна была увидеть тебя. Ты мне так нужен! – закричала она в отчаянии.

– Боюсь, что я не смогу быть доступен в любой момент, когда ты будешь нуждаться во мне, – проговорил он, протягивая ей бокал.

Их руки соприкоснулись, и отблеск желания мелькнул в его глазах.

– Ты слышала, что произошло? Она кивнула.

– Я читала… и было столько разговоров…

– Ну? – спросил он хриплым голосом. – И что же ты думаешь по этому поводу?

– Ты попросил меня верить тебе, – ответила она просто.

Он кивнул, глядя на нее.

– Вера – это такой редкий товар, – сказал он сардонически.

В дверь постучали, и вошел Дотторе.

– Обед подан, синьор, – сказал он ровным, ледяным голосом, и по спине Поппи побежали мурашки.

Столовая была такой же большой, как и гостиная, быть может, сорок футов в длину и тридцать в ширину, с узким дубовым обеденным столом, стоящим посередине комнаты.

– Этот стол из монастыря тринадцатого века, – сказал ей Франко, словно был экскурсоводом в музее. – Мне нравится думать о тех давно исчезнувших монахах, собиравшихся за ним на скромную трапезу, когда теперь мы обедаем с такой роскошью. У каждой вещи в этом доме есть своя история; стол в библиотеке принадлежал кардиналу Ришелье, вазы – китайскому императору времен Третьей династии, серебро когда-то украшало стол королевы Англии Анны. Думаю, я так люблю эти осколки чужих жизней потому, что у меня нет своей собственной реальной жизни. Эти четыре стены – границы моего мира. Сады – около десяти акров – это моя страна. Я король этой маленькой империи, Поппи, хотя теперь она простирается на несколько континентов. Но то, что ты видишь, это мой собственный внутренний мир. Одну треть этой тюрьмы я наследовал, другую треть я создал сам, но решетки, окружающие последнюю треть, создали люди, которые предали меня.

Лакей в белых перчатках поставил перед ними маленькие хрустальные вазочки с икрой, и крошечные серебряные ложечки звякнули о стекло.

– Я рад, что ты приехала, – сказал Франко, накладывая блестящие черные зернышки на хрустящий хлеб, – потому что ты теперь своими глазами сможешь увидеть, на что это все похоже. Попробуй икру. Это – белуга, моя любимая.

– Я даже и не знала, что она тебе нравится, – сказала Поппи, почувствовав непонятный укол боли.

Он улыбнулся, кивая головой.

– Мужчина, который ловил форель в ручье Монтеспана и пил теплое молоко от коровы, больше не существует, Поппи. А это – компенсация; человек в тюрьме получает самую лучшую еду, которую он только может себе позволить. Так что сегодня вечером у нас с тобой все самое лучшее – шампанское, икра, телятина с трюфелями в белом вине, лучшие вина. Чего еще может желать мужчина?

Гнев вспыхнул в глазах Поппи, когда она смахнула хрустальное блюдо, изысканные бокалы и серебро королевы Анны на пол.

– В какую игру ты играешь, Франко? – прошипела она. – Что здесь происходит? Я здесь потому, что ты не приехал ко мне. Я ждала. Я боялась за тебя, я думала о тебе. Я люблю тебя, Франко!

Ее лицо было смертельно бледно, и голубые глаза блестели в свете свечей, когда она вскочила, выдергивая гребенки и шпильки из своих волос.

– Посмотри на меня, – потребовала она, когда они упали ей на плечи сверкающим тяжелым водопадом. Она вынула из ушей серьги, сняла жемчуга с шеи и кольца со своих пальцев. Она расстегнула красное шифоновое платье, и оно скользнуло к ее ногам. Она намеренно не надела белья, потому что знала, что он сразу возьмет ее в свои объятия, и будет заниматься с нею любовью, и теперь она стояла, обнаженная, напротив него.

– Вот какая я! – кричала она. – Такой я была для тебя в Монтеспане. Такой была женщина, которую ты обнимал, женщина, которой ты говорил, что любишь ее. А ты говоришь со мной об икре и кардинале Ришелье с его столами – когда все, чего я хочу – это снова услышать, что ты любишь меня, что ты рад меня видеть.

Ее голос упал до шепота.

– Я хочу, чтобы ты сказал мне – ничего на свете не имеет значения… кроме нас с тобой.

Франко вспомнил все жестокие вещи, которые он совершил в своей жизни. И он знал, что ни один из его поступков не был более жестоким, чем то, что он собирался сделать сейчас.

– Я больше не свободный человек, Поппи, – сказал он тихо. – Я больше не могу сказать тебе этих слов.

Наклонившись, он поднял с пола платье, медленно натягивая его снизу на ее тело, – на каждую пядь этого тела, которое он так любил. Его руки были у нее на плечах, и он всматривался в это любимое лицо; тронутая розовым румянцем алебастровая кожа, веснушки на носу, мягкий, страстный, трепетный рот – и ее голубые глаза, блестевшие от слез и отчаяния… Он в последний раз скользнул руками по ее непокорным рыжим волосам, заставляя себя запомнить, как она выглядит, как чувствует, аромат гардений, исходящий от ее кожи…

– Жестоко запереть бабочку в мире ружей, зла и неожиданной смерти, – прошептал он. – Она не выживет. Ты наконец узнала правду. Уходи домой, Поппи. Уходи, умоляю тебя.

Она знала, что все бесполезно; не было ничего, что она могла бы ему сказать… ничего, что изменило бы его решение. Она подумала о ребенке Франко, которого носила под сердцем. Это была выигрышная карта в любовной игре. И если она скажет ему, он, возможно, смягчится… Но как она могла? Она обречет невинное дитя на жизнь в четырех стенах – с наследством, которое ни один человек в здравом рассудке не захотел бы принять.

Франко позвонил в колокольчик, вызывая слугу.

– Помни, Поппи, – сказал он тихо. – Если с тобой что-нибудь случится, если тебе будет нужна помощь… ты только позвони.

Она кивнула, глядя на него в последний раз. А потом повернулась и выбежала из комнаты.

ГЛАВА 49

1907–1908, Франция

Еще до того, как ее беременность стала заметна, Поппи покинула Париж и уехала с Неттой в Монтеспан, оставив Numéro Seize на попечение Симоны. Был конец сентября, и ферма выглядела идиллической под спокойным голубым небом. Дул свежий ветерок, в садах было много яблок, слив и груш; запряженные лошадьми тележки сновали туда-сюда по проселочным дорогам, когда Нетта с Поппи отправлялись в деревню или просто гуляли по лугам и полям. Иногда они ездили в Орлеан, где покупали вещи для ребенка, восторженно ахая при виде крошечных распашонок и башмачков, рубашечек, обшитых нежными кружевами.