Элисон Уир – Плененная королева (страница 90)

Но Бертран еще не прекратил плести козни, продолжая играть на обидах и чувстве незащищенности Молодого Короля.

– А вот и предводитель трэсов, – ухмыльнувшись, проговорил Бертран, когда Ричард оказался поблизости. – Ты знаешь, что он построил замок на твоей земле?

Ричард смерил Бертрана ненавидящим взглядом, но из уважения к празднику молча прошел мимо, хотя весь кипел и был полон решимости при первой возможности поквитаться с обидчиком.

– Если бы вместо тебя графом Анжуйским был поставлен Жоффруа, уж он-то бы знал, как взять то, что принадлежит ему по праву! – прошептал Бертран.

Слова интригана, как яд, затекали в уши Молодого Генриха, и в конце концов тот не выдержал. Он испросил у отца аудиенции, и там его понесло, к тайному удовольствию Ричарда и Жоффруа, которые тоже были приглашены.

– Отец, я приношу клятву отказаться от всех своих титулов и отправиться в Крестовый поход, если ты не предоставишь мне больше власти! – прокричал он.

– Когда ты научишься рассудительности и мудрости, я, может быть, подумаю об этом, – спокойно ответил Генрих, откинувшись на спинку стула.

Вместо ответа, Молодой Король залился горячими злыми слезами.

– Тогда, по крайней мере, прикажи Ричарду разобрать замок, который он построил на моей земле! – воскликнул он.

Генрих нахмурился. Филип Французский только и ждет возможности посеять рознь между принцами Плантагенетами. Король опасался, что недовольный Молодой Король отправится искать поддержку у Филипа, как он искал поддержку у Людовика восемь лет назад. И к чему это привело? Генрих, будучи умным государем, понимал, что как-то должен ублажить сына и предотвратить эту угрозу.

– Генри, ты мой наследник, – сказал он ровным умиротворяющим голосом. – Твои братья наследники второй и третьей очереди, а потому они принесут тебе оммаж как своему сюзерену. Это тебя удовлетворит?

– Да, отец, – шмыгнул носом Молодой Король.

– Ричард, Жоффруа, вы сейчас принесете оммаж своему брату? – спросил король.

– Да, – пробормотал Жоффруа.

– Нет, клянусь Господом, не принесу! – прорычал Ричард. – Может быть, ты забыл, отец, что я герцог Аквитании и вассал короля Франции. Вот ему я и буду приносить оммаж. И, – продолжал он, хотя Генрих уже открыл рот, чтобы возразить, – позволь напомнить тебе, что я получил мои владения в дар от матушки, которую ты столько лет несправедливо держишь в заточении! – Яд в его голосе мог отравить кого угодно. – Если мой брат Молодой Король хочет получить землю, пусть приходит и возьмет ее мечом, как это пришлось сделать мне! – С этими словами Ричард схватил свою лиру и бросился прочь из комнаты, бормоча угрозы.

Генрих остался с двумя сыновьями, на которых смотрел в замешательстве. Один короткий взгляд на Молодого Короля сказал ему, что все его попытки примирить враждующих сыновей закончились ничем. Кровь Молодого Генриха, готовая к войне, кипела.

Что до Алиеноры, то Генрих, несмотря на слова Ричарда, не собирался выпускать ее на свободу. Одной мысли о том, какой дополнительный раздрай может внести жена в нынешний конфликт и хаос, было достаточно, чтобы забыть об этом раз и навсегда. Даже ее нынешнее пребывание в Винчестере, древней столице Англии, вызывало у него озабоченность. Меры безопасности следует ужесточить… Эта женщина, которая всюду сует свой нос, должна отправиться назад в Сарум!

Глава 56

Сарум, 1183 год

Алиенору разбудило сновидение, и она, испуганная, резко села в кровати, отчего проснулась и Амария.

– Что случилось, миледи? – протирая глаза, пробормотала служанка.

– Ничего, спи, – прошептала Алиенора. Она все еще глубоко дышала, а сердце у нее усиленно колотилось. Чтобы понять, что означает этот сон, нужно было поразмыслить в уединении.

Королеве приснилось, будто ее сын, Молодой Генрих, лежит на кровати, сложив руки, словно в молитве. Холодок пробежал у нее по коже, когда она заметила, что он похож на лежащую надгробную статую. Но недоумение у нее вызвали две вещи: одна – это кольцо с громадным сапфиром, которое сверкало на его пальце. Никогда прежде не видела она этого кольца. Сапфир, конечно, символизировал небо, Небеса Господни и Его защиту. Алиенора слышала, что на Востоке люди верят, будто таким кольцом можно отвести дурной глаз. Не было ли в этом какого-то зловещего предзнаменования?

И второе, что взволновало королеву выше всякой меры, – это воспоминание о двух коронах, витающих в воздухе над бледным лицом сына. Одну корону она узнала: ее Генри заказал на коронацию, а вторая была нематериальной – круг чистого ослепительного света, который сиял несравнимым блеском самогу святого Грааля.

Сердцем Алиенора чувствовала, чту означает ее сон, но разум и охваченная ужасом душа не принимали этого. Она поднялась с кровати и упала на колени перед окном, подняв голову к узкой щели звездного летнего неба, и принялась молиться так, как редко молилась прежде, о том, чтобы ее сон был бы всего лишь предупреждением того, что может произойти, если эта несчастная война между ее сыновьями не кончится, а не подготовкой к новости, которую она вскоре услышит.

Утро принесло с собой странное спокойствие, словно Алиенору поместили в кокон тишины и покоя, откуда она выйдет, набравшись сил и готовая сразиться со львами и волками. Ночной сон казался теперь далеким, не имеющим отношения к действительности и рожденным страхами, что сопутствуют ночи. В темноте все кажется более пугающим, сказала она себе, и это воспоминание понемногу умерло, а с ним рассеялся и страх. Вместо него пришло воодушевление, королеве стало казаться, что даже если сон предвещает худшее, смерть – это всего лишь вход в немыслимую благодать и радость, и воспринимать его нужно как радость, а не как печаль.

Спокойствие Алиеноры никуда не делось, даже когда появился Ранульф Гланвиль с серым лицом и сообщил о приезде Томаса Агнелла, архидьякона Уэллса.

– Его прислал к вам король, миледи, – произнес Гланвиль необычно мягким голосом.

Агнелл не успел еще войти, но Алиенора уже знала, что отхлынувшая волна теперь возвращается. Сон предсказывал именно это. А еще то, что Генрих лично прислал к ней этого человека.

Архидьякон вошел неохотно. Он был преданный и сострадательный человек, и его обычно спокойное лицо было иссечено горестными морщинами. Он низко поклонился, но не из почтения к женщине, которая является королевой, а выражая почтение тому, у кого есть основания для скорби. Алиенора, удивляясь собственному спокойствию, встала, чтобы встретить его. Она верила, что Господь утешает ее, держит в Своих любящих руках. Мысль о сне, живое воспоминание о нем подкрепляли ее.

– Миледи, – тихо произнес Агнелл. – Его величество король просил меня сообщить вам, что ваш дражайший сын, Молодой Король, покинул сей мир.

Она знала это.

– Я была подготовлена, – просто сказала Алиенора. – Я видела сон. – Она рассказала архидьякону о том, что видела. – Только вечное блаженство – вот что может означать сверкающая вторая корона, этот идеальный круг без начала и конца. Разве нет? – спросила она. – Что еще может означать такое чистое и великолепное сияние, если не чудо вечной радости? Эта корона была прекраснее, чем что-либо, доступное нашим чувствам здесь, на земле.

Архидьякон с удивлением смотрел на нее. Алиенора ничуть не была похожа на ту коварную королеву, которой слухи приписывали всевозможные скандальные деяния. Он видел перед собой почтенную женщину, закаленную несчастьями, сильную в своей вере. Агнелл восхищенно посмотрел на нее:

– Господь в своей милости явил вам крохотный намек на то, что такое Небеса. Он предлагал вам божественное утешение в вашей скорбной утрате.

Алиенора не могла даже думать о том, чту эта потеря будет значить для нее. Время для скорби наступит позднее. Но она укрепится в своей вере, что сын ее теперь находится в месте, которое лучше, чем этот ужасный мир, и нет нужды оплакивать его, нужно только дождаться того времени, когда мать сможет воссоединиться с ним в раю.

– Мне было явление Господа, – сказала она Агнеллу. – А в Евангелии написано: «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, чту приготовил Бог любящим Его»[74].

– Миледи, я могу лишь преклоняться перед вашим мужеством, которое позволило вам встретить эту печальную весть с такой несгибаемой верой, – ответил он. – Я с почтительным смирением воспринимаю то, как вы истолковали тайну вашего сновидения, вашу проницательность и душевную силу, с которой вы несете свою скорбь. Пусть Господь утешит и укрепит вас.

– Спасибо, – ответила Алиенора, чувствуя, как на нее, словно неукротимая волна, накатывает горе. – А теперь, если позволите, я хочу побыть одна. Приходите позднее. Я буду готова выслушать, что случилось с моим сыном.

Когда архидьякон ушел, слезы хлынули неудержимым потоком. Пусть Молодой Генрих сейчас и на Небесах, пусть пребывает в вечном блаженстве, но на этой земле он оставил ее, и она больше никогда не увидит его красивого лица, никогда не обнимет его. Спокойствие покинуло Алиенору. Она проклинала мужа, который на десять лет лишил ее сына. Она не видела, как Молодой Генрих достиг мужской зрелости и теперь уже никогда не увидит, каким он стал. И Генри так несправедливо обходился с ним: дразнил его грядущей властью, но всегда обманывал. Если Молодой Король стал безответственным, вздорным и безжалостным, то таким его сделал Генрих. Алиенора не могла не вспоминать чу́дного маленького мальчика с ангельскими золотыми кудрями, который любил играть с деревянными лошадками и игрушечным кинжалом. Ах, какие надежды она возлагала на сына! А теперь все это превратилось в прах, как и он сам.