Элисон Уэйр – Плененная королева (страница 20)

Но, даже охваченный яростью, Генрих понимал, что его месть будет тоньше. Скандал ни в коей мере не должен затронуть имя Алиеноры и запятнать их отношения. Надо срочно принять меры, чтобы скандал не расширился. Если решить эту проблему осторожно, слухи сами вскоре стихнут. Но на сердце у Генриха было тяжело. Неужели Алиенора предала его? Неужели она одаривала своими улыбками – а то и чем больше, упаси Господи, – какого-то ничтожного писаку? Он должен узнать правду. И как можно скорее. Он все поймет, как только увидит ее, в этом Генрих был уверен. Но пока он еще не может покинуть Англию. А значит, его ждут несколько недель мучительных терзаний. Он будет воображать, как жена, лежа в объятиях другого мужчины, распаляет его страсть так, как умеет делать только она, использует все те штучки, которым научилась с ним. Нет, это невыносимо!

Сначала на уме у Генриха было убийство. Совершить его тайком – ничего лучше не придумаешь, а тело под покровом темноты сбросить в реку, чтобы и следов не осталось. Но все же внутреннее чувство справедливости – благодаря которому Генрих и станет великим королем – восторжествовало, и его лихорадочные мысли составили иной план.

– Меня вызывают в Англию, мадам, – сказал Бернарт, сделав Алиеноре элегантный поклон.

– В Англию? – Она посмотрела на своих дам, которые были также удивлены.

– Да, мадам. Мой господин герцог хочет, чтобы я сочинил военные мелодии для моей лиры, дабы развлечь рыцарей. – Бернарт опустил глаза, полные отчаяния.

– Похоже, ваша слава распространяется по христианскому миру, – смущенно сказала Алиенора, спрашивая себя, какие слухи могли дойти до Генри. У него в Англии и без того хватает дел. Зачем еще посылать за трубадуром для развлечения рыцарей?

– Так мне сказал посланник от герцога, мадам. Но, увы, я не могу уехать или попрощаться с лицом, дороже которого для меня нет.

– Когда вызывает герцог, никто не вправе отказываться, – ответила Алиенора. – Его покровительство будет очень ценно для вас и добавит вам славы. Вы счастливчик.

Откровенно говоря, чрезмерные изъявления преданности со стороны Бернарта становились слишком назойливыми, и Алиенора не расстроилась бы, покинь он двор, поскольку то, что началось как приятное отдохновение, теперь становилось мучительно однообразным и неловким ритуалом. И потом, вскоре она воссоединится с Генри. Муж прислал весточку, в которой сообщал, что надеется вернуться весной. Она считала дни до его приезда.

Бернарт с ужасом и болью понял, что Алиенора не возражает против его отъезда в Англию и расставание с ним ничуть не печалит ее. В уединении своей комнаты он пролил горькие слезы, думая о неблагодарности герцогини и о необходимости расставания с ней – чудесным существом, чье присутствие так необходимо для его счастья. Бернарт пытался утешить себя мыслями о том, что Алиенора всего лишь защищает себя, отдаляясь от него, ведь его любовь была тайной, и герцогиня не должна выдать ее чрезмерными эмоциями на публике, и в конечном счете даже убедил себя, что их разлука станет для нее не менее мучительной, чем для него.

Когда Бернарт приехал в Лондон, над городом висели тучи, стоял холод и улицы были засыпаны снегом. Для южанина это была картина края света. Он скорбел, переживая трагедию своей ссылки, а теперь, глядя на схваченные льдом речные берега, с тоской думал о далекой Аквитании и ее прекрасной герцогине… И вдруг чудесным образом ему показалось, что эти берега заросли цветами – красными, белыми и желтыми, этакая великолепная вспышка цвета. Бернарт почти ощущал их запах и от хандры чуть не упал в обморок. Потом он снова открыл глаза – и иллюзия исчезла. Трубадур уверовал, что это хороший знак, предвещающий скорое возвращение к его даме.

Бернарт был одержим Алиенорой. Когда он думал о ней, сердце его в равной мере наполнялось радостью и горечью. Дрожа от своей жалкой тоски в тени Вестминстерского аббатства, он сочинял песню за песней в ее честь, ожидая, когда герцог вызовет его в Вестминстер.

Когда его наконец вызвали, Бернарт с тревогой понял, что Генриха Сына Императрицы, устрашающего молодого человека со стальными глазами и похожего на коршуна, кажется, ничуть не интересуют военные песни, ради которых он сюда приехал. Вместо этого Генрих засыпал Бернарта вопросами о его жизни при дворе в Пуатье.

– Принимает ли мадам герцогиня других трубадуров, кроме вас? – напористо спросил он.

Чуть ли не обвинительно, подумал Бернарт. Герцог принимал его в высоком, величественном каменном зале, примыкающем к королевскому дворцу. Бернарт узнал, что зал этот был построен Вильгельмом Рыжим, сыном Завоевателя, лет пятьдесят назад, и, как и повсюду в этом забытом богом городе, здесь стоял лютый холод.

– Да, мой господин, ее двор – это академия великой культуры, – дрожа, ответил Бернарт.

– Но вам она уделяла особое внимание? – продолжал Генрих.

– О да, герцогиня была необыкновенно добра ко мне, скромному поэту, – радостно кивнул Бернарт.

– Что значит «добра»? До меня дошли неприятные слухи о вас. Теперь я хочу знать правду! – Лицо Генриха побагровело от ярости, в голосе зазвучали угрожающие нотки.

Бернарт испугался при виде столь явного гнева. Теперь только ему стал ясен весь ужас происходящего, и он понял, зачем был вызван в Англию. Бедняжка-герцогиня: ее муж и точно дьявольского помета, как говорят о нем люди.

– Мой господин, Господь тому свидетель, – горячо заговорил Бернарт, – я ничем не повредил чести госпожи герцогини. Ее честь для меня дороже моей жизни. И я знаю, что она, прекрасная дама, никогда бы не зашла так далеко. Она слишком добродетельна. Умоляю вас, верьте мне, мой господин!

Генрих сверлил трубадура взглядом. Он хотел – всеми фибрами души – верить ему.

– Но эти стихи, – сказал он. – Они говорят о любви.

– О безответной любви, – ответил Бернарт, но тут же замолчал. О чем он говорит? Этот грубый молодой человек, что стоял перед ним, похоже, не понимал условностей галантной любви. Поэтому Бернарт поспешил объяснить: – В моей земле скромному менестрелю вроде меня разрешается писать стихи даме, в которую он влюблен, пусть она и самого высокого положения и замужем. Поэт может ее любить, но ему редко отвечают взаимностью. Я всей душой предан мадам герцогине и не отрицаю этого, но у меня и в мыслях не было надеяться на ответное чувство. Я довольствуюсь тем, что восхищаюсь ею издали. Моя госпожа зарекомендовала себя добрейшей хозяйкой своего слуги, но не более того, заверяю вас. Я вздыхаю по ней без малейшей надежды.

– Ты смеешь стоять передо мной, Бернарт де Вентадорн, и нагло говорить мне, что влюблен в мою жену?! – Генрих раскалился от бешенства.

– В моей земле это не считается оскорблением ни жене, ни мужу, – в отчаянии объяснял Бернарт. – Поэту или рыцарю позволяется любить знатную даму без надежды на ответ. В этом нет ни стыда, ни злокозненности.

– А в моей земле за такие вещи отрезают яйца! – прошипел Генрих.

– Я был сумасшедшим… – в страхе прошептал Бернарт. Лицо его стало пепельно-серым.

На лице герцога смешались ярость и презрение. Бернарт в ужасе ждал его решения.

– Тебе нужно преподать урок! – прорычал Генрих. – Стражники, отведите этого мерзавца к аббату Вестминстера. Пусть запрет его в камеру и кормит хлебом и водой, чтобы кровь у него поостыла, пока я не решу, что с ним делать.

Сильные руки схватили несчастного трубадура, связали его и повели прочь, хотя он сопротивлялся и рыдал, умоляя герцога сжалиться, а тот смотрел на него с мрачным выражением лица. Ревность так обуяла Генриха, что он был готов хладнокровно убить этого бедолагу. Так что Бернарту де Вентадорну лучше было поскорее убраться с глаз герцога.

Три дня Бернарт мучился и плакал в холодной камере, пока Генрих не унялся и не сжалился над ним. Обдумав все на спокойную голову, он решил, что этот стихоплет и в самом деле безобиден. Если уж говорить откровенно, то Генрих и сам не мог представить, чтобы Алиенора тратила время на такое ничтожество.

Он послал людей в Вестминстерское аббатство с приказом доставить к нему пленника. И когда привели дрожащего трубадура, в драном монашеском хабите, трясущегося и от холода, и от голода, герцог принялся вышагивать по комнате, а через некоторое время остановился перед Бернартом.

– Не волнуйся, я не сделаю из тебя евнуха! – пролаял он. – Моя госпожа говорила мне что-то про вас, трубадуров, но я определенно слушал ее вполуха. Я не понимал, что такие… игры… приняты в Аквитании. Что ж, с этого времени все изменится. Теперь я правитель Аквитании. Так что в будущем, будь добр, адресуй свои стихи какой-нибудь шлюхе или служанке.

– Мой господин не знал нашей традиции… – вздохнул с нескрываемым облегчением Бернарт.

– У твоего господина не найдется иных слов, кроме бранных, по поводу вашей традиции! – вспыхнул Генрих. – А теперь к делу. Мои рыцари ждут развлечений, поэтому оденься поприличнее и возьми свою лиру.

Бернарт был только рад поскорее исчезнуть с глаз герцога. Однако новые обязанности были ему не по душе, и он все еще тосковал по Аквитании. Неделю спустя, встретив герцога в саду, Бернарт, набравшись смелости, рожденной отчаянием, упал на колени.

– Мой господин, – взмолился он, – сколько мне еще оставаться в Англии?