Элисон Стайн – Черная метель (страница 4)

Я знала, что собрания проходят (об этом сообщила мне Луиза), но отец, возможно, с большей охотой посещал бы их, если бы думал, что мы сами узнали об этих собраниях.

– Все, с кем мне _ _ _ _ поговорить, живут здесь. – Отец, похлопав меня по плечу, попытался улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, а на плече у меня остался грязный отпечаток его ладони. – Это моя семья.

– Я просто думаю, что кто-нибудь мог бы помочь…

– Я сказал «нет», Тея. Я не хочу, чтобы ты ходила в эту библиотеку. Интернет будет забивать тебе голову мусором. Ты будешь подолгу просиживать перед экраном. Ты должна ходить на работу и возвращаться домой, вот и все.

– Да, сэр.

Интернет полон мусора. Телевидение полно мусора, за исключением тех передач, которые одобрил папа. Государственная школа полна мусора. Только дома мы можем быть свободными. Всему необходимому может научить нас мама: математике, чтению и другим важным вещам, особенно навыкам выживания, типа приготовления пищи, выращивания продуктов питания и ведения фермерского хозяйства.

Вот только успешно ли мы фермерствуем? На прежнем месте у нас был небольшой, но приличный огород, приносивший такие обильные урожаи, что излишки мы не только продавали на фермерском рынке, но и раздавали соседям. Земля там была плодородная и ухоженная. Там шли дожди, и вся округа покрывалась зеленью. По утрам с холмов поднимался туман, а от земли шел пар.

Пока не случилось наводнение и наша земля не ушла на дно озера.

А здесь, в Колорадо, отец пытался «добиваться большего с наименьшей затратой сил». Ведь именно это обещали в рекламе. Нашим родителям показалось, что ферма в Бескровной Долине и есть тот самый шанс, который выпадает раз в жизни. Здесь все наше, почти до самого горизонта, любил повторять отец.

Но какая во всем этом польза, если до самого горизонта – бесплодная, сухая земля?

Здесь не работала служба вывоза мусора. Мы свозили свой мусор в контейнер у шоссе. Перерабатывать весь объем не было возможности, хотя мы приспосабливали под вторичное использование, сколько могли. Мама и мы с сестрой переделывали консервные банки в цветочные горшки, а кувшины из-под молока – в кормушки для птиц. Но, несмотря на мамину изобретательность, мы не могли вымести всю пыль из дома, очистить полы и стены от многомесячной, а может, и многолетней грязи. Она была стойкой. Мы и сами в ней перепачкались.

Отец что-то пробормотал, а когда я вопросительно посмотрела ему в лицо, не стал повторять, только рассердился. Он отвел взгляд в сторону – должно быть, понял, что я его не расслышала – и произнес:

– Иди помоги матери.

А сам свернул с сторону ванной комнаты в задней части дома, чтобы умыться.

Я не понимала, почему его так бесит моя неспособность расслышать его слова. Я же не просила его повторить, я ничего не сказала. Просто посмотрела. Мама никогда вот так не убегала, кипя от злости. И Луиза не бранила меня, если я пропускала мимо уха сказанное ей или кем-нибудь из посетителей.

– У меня, кажется, тоже слух ухудшается, – сообщила она, когда я призналась ей в своей проблеме. – Хотя у тебя, конечно, другое.

В чем заключалось отличие? Я терялась в догадках. До сих пор я не встречала ни одного своего ровесника, который бы тоже плохо слышал.

Однако Луиза, как я заметила, хоть и забывала повернуться ко мне, когда говорила, но тихонько трогала меня за плечо, когда думала, что я ее не расслышала. Она никогда не приближалась бесшумно – а ведь даже родители иногда могли меня напугать, незаметно подойдя сзади. Когда Луиза успела научиться всему этому?

«И почему мой отец так себя не ведет?» – подумала я, когда он с грохотом вошел в дом. Сетчатая дверь вздрогнула. Эта дверь, как почти все в доме, держалась плохо. Хлопни посильнее – она и отвалится.

Здесь все оказалось не так, как мы ожидали: и дом, который мои родители до покупки видели только на фотографиях, и спекшаяся от зноя земля. Ферма была совершенно неуютной, и казалось, что она навсегда останется для нас чужой. Я не хотела называть ее нашим домом. А отец все время сердился. Его раздражало даже небо. Оно здесь никогда не менялось. Оно не давало моему отцу того, чего он хотел.

Выйдя из дома, я по привычке взглянула на небо. Я привыкла, что над долиной обычно висит всего несколько облаков, а иногда нет даже их. А само небо всегда было ярко-голубым, чистым и неизменным, как на картине. В нем постоянно светило солнце, грозившее выжечь глаза.

Сегодня все было по-другому.

Все вокруг было залито странным, мутным светом. И облака, впервые за все время заслонившие солнце, начали меняться у меня на глазах. Они двигались, бурлили, как кипящая вода. Небо, поначалу бывшее серо-голубым, быстро стало коричневым. Потом поднялся ветер. Он тоже был каким-то другим, необычным. Я почувствовала, что творится нечто неладное.

В дверях дома показалась мама. У нее за спиной стояла, вытаращив глаза, Амелия.

– Тея, зайди в дом, – сказала мама. Она приоткрыла дверь, и ветер, опередив меня, ворвался в хмурые комнаты, завывая, как койот в лесу покинутого нами штата. Попутно он хлестнул меня по лицу моими же волосами. Ворота задрожали. Плохо закрепленные части дома, дранка и обшивка, загремели и застучали, как посуда в раковине.

Облака потемнели. Казалось, что их нижние края тянутся до самой земли, словно пальцы бури, которыми она пыталась нащупать и схватить нас. Из-за трассы выкатилась желто-коричневая волна. Она перелетела через дорогу, стремительно двигаясь по диагонали.

Это была пыль.

³

Мама держала дверь открытой, но потом ветер вырвал ее из маминых рук. Сетчатая дверь с треском распахнулась.

– Тея! – крикнула мама.

Я бросилась в дом; ветер мчался следом, хватая меня за плечи. Общими усилиями мы вырвали у ветра сетчатую дверь, закрыли ее, а за ней и входную. Нам втроем едва хватило на это сил.

– Что происходит? – Из глубины дома появился отец.

В здании царил полумрак, как и снаружи, как будто уже наступил поздний вечер. Небо потемнело. Я чувствовала во рту привкус песка.

– Надвигается буря, – ответила мама.

– Животные! – вскрикнула Амелия.

Я попыталась сосчитать собак, которые суетились вокруг нас в полумраке, встревоженные происходящим. Но снаружи оставались козы и куры. Успели ли они разбежаться по убежищам?

– С животными ничего не случится, Амелия, – сказал отец. – Это просто буря. Естественное и нормальное явление.

Но оно не выглядело нормальным. Облака быстро меняли цвет, наливаясь, как синяк. Не казалось нормальным и стремительное усиление ветра: очередной порыв едва не сорвал дверь с петель и чуть не сбил меня с ног. Не могло такое быть естественным, даже для этих мест.

– Это пылевая буря, – догадалась я.

– Здесь такое случается.

– Прямо каждый раз так? Такие мощные? Такие сильные?

Мне никто не ответил. Мы втроем стояли у окна и смотрели, как через ферму проносится пыль. Мы ждали дождя, но он так и не пролился.

Дорогая Энджи!

Не знаю, получишь ли ты когда-нибудь это письмо. Я пишу письма тебе и Элли в своей тетрадке для домашнего обучения. Похоже, родители ее совсем не проверяют. Я спрашивала у мамы, можно ли нам ходить на почту, но она все время забывает ответить или находит отговорки. Я знаю, что папа хочет полностью порвать с прошлой жизнью, чтобы мы считали эту долину новым домом и не стремились к чему-то еще. И чтобы не тосковали по тем местам, откуда уехали.

Но мы здесь никуда не ходим, только на работу и обратно на ферму. Может быть, ему неловко за наш новый образ жизни? Или он просто не хочет, чтобы мои друзья – и вообще кто-либо – знали, как мы живем?

Список того, что не хотел мой отец, получился бы длинным. Он не хотел, чтобы правительство вмешивалось в его жизнь и в жизнь его близких. Он не хотел, чтобы мы с Амелией ходили в школу, потому что все полезное, чему там могут научить, нам может преподать мама. Она училась в колледже на педагога дошкольного образования, потом встретила папу, вышла за него замуж и бросила колледж. Папа к тому времени ушел с первого курса колледжа и уже работал, а большего она от него и не требовала. «Жизнь начинается с зарабатывания средств на жизнь», – любил повторять отец.

Он не хотел принимать помощь даже от родни. Потому и увез нас подальше, в Колорадо, – чтобы родственники перестали дарить нам ненужные вещи, например новую одежду и пластмассовые игрушки.

С годами его убеждения становились все прочнее, они укоренялись в его душе; так корни старого дерева, разрастаясь, ломают тротуары. Вот только ломал он не асфальт, а меня.

Он считал, что иностранный язык мне ни к чему, потому что я плохо слышу. Да и в школу мне не надо ходить. Он уверял меня, что я ничем не отличаюсь от других; то же самое он говорил и моей сестре – что и она не какая-нибудь особенная. Работать нам придется, как и всем остальным. И если я не смогу расслышать сказанного им или кем-то еще, то это не его, а моя вина. Слушать надо внимательней.

«Мир не будет тебе кланяться, Тея, – говорил он. – Мир ради тебя не задержится и не остановится».

Я и не хотела, чтобы мир останавливался. Мне было просто очень интересно, что это такое – другой язык? И много ли еще таких детей, как я? Иногда мне хотелось поговорить с людьми, которые могут меня понять. Они тоже чувствуют себя одинокими, словно их жизнь – это дом, где им разрешают находиться только в одной из комнат?