Элисон Маклауд – Нежность (страница 82)

Но сегодня утром вокруг почти безлюдно. Вот и хорошо. Он не привык фотографировать «природу» и не знал точно, что нужно делать. Он прихватил штатив и вскинул на плечо сумку для фотопринадлежностей. Аппарат был его собственный, а не казенный: «Лейка МП», выпущенная ограниченной партией – всего четыреста с чем-то штук, специально для профессионалов и особенно фотожурналистов. С электроприводом – идеально для серии снимков с небольшим интервалом. Ее даже не пускали в открытую продажу. Он услышал о ней от другого фотографа из Бюро и заплатил за нее столько, сколько зарабатывал за два месяца. Ему редко выпадал случай «проветрить» камеру. Но сегодня все сложилось идеально. Свет, свобода этого утра, синяя пустыня пролива.

На пляже почти никого не было – только две немолодые женщины сидели под большим зонтиком и вроде бы что-то читали. Хардинг прошел мимо выгоревшего кострища – остатков чьего-то пикника – и воздушного змея, придавленного камнем. Это были единственные следы человека. Прибой ревел. Протоки воды, серебристые, как фотоэмульсионный слой, резали песок на континенты.

Он остановился, закатал брюки и подошел к краю воды. Под ногами с треском лопались пузырьки ламинарий. Ямки-оспины указывали, где – в шести дюймах под слоем песка – дремлют в раковинах моллюски. Хардингу нравились выброшенные на берег пустые клешни омаров, отчужденные от тел. Ему казалось, что они манят: «иди сюда», распознав в нем одиночку – родственную душу. Иди сюда.

Можно и пойти.

Сотрудникам Бюро всегда предоставляли выходной в воскресенье утром, чтобы они могли вместе с семьей отправиться в церковь, подавая окружающим пример морали и нравственности. Руководство Бюро считало, что подавать пример – это очень важно.

Хардинг, конечно, не ходил ни в какую церковь, но семейство Кеннеди сейчас, без сомнения, сидит на семейной скамье в храме Святого Франциска – точнее, на этой скамье и вокруг, поскольку в гости приехали Роберт (Бобби) и Этель вместе со всем выводком. Юнис, одна из сестер, осталась дома со своей собакой, маленькой карманной собачкой, взятой на передержку у подруги, и слюнявым сенбернаром Роберта.

И Тед приехал на эти выходные. Он тоже сейчас в церкви, не иначе. У него всегда вид мальчишки-переростка – словно мать только что причесала его, послюнявила носовой платок и вытерла сыну лицо. Джозеф Кеннеди и Роза ходят к мессе каждое воскресенье, и Джеки с малюткой Кэролайн – тоже.

Без пяти девять. Служба вот-вот начнется.

Джек Кеннеди сейчас едет в Сан-Франциско, произносить какую-то речь, но Джек Кеннеди Хардинга не занимает. Только его супруга. Хардинг часто видел, как сенатор приезжает и уезжает. Иногда они перебрасывались парой слов, но мистер Кеннеди уже начал предвыборную кампанию – добродушный, свой парень, но очень занятой, да и как иначе. Когда он в отъезде, то звонит жене каждый вечер, разговаривая с ней коротко и ласково. Иногда Кэролайн лепечет что-то в трубку. По окончании разговора Хардинг вытаскивал из уха наушник, захлопывал блокнот и возвращался к себе в мотель. Оказалось, что он до сих пор неплохо стенографирует – приятная неожиданность.

В сентябре течения в Нантакетском проливе у мыса Кейп-Код могут меняться непредвиденно. В этом году они сменились раньше обычного, принеся с собой опасные блуждающие волны и необычно много водорослей. У кромки воды бегали кулики, и то и дело обрушивалась очередная порция грохота. Лето уже направилось на выход.

К этому времени Хардинг успел хорошо изучить весь окрестный пейзаж. Он дежурил в семье Кеннеди, то есть подглядывал и подслушивал, с июня, и делать ему было практически нечего – обходи дозором участок, охлопывай гостей на предмет оружия, проверяй звукозаписи за день и каждый вечер отправляй отчеты (этим он занимался у себя в номере мотеля «Пилигримы», стоящего у шоссе 6А).

Еще он должен был незаметно расспрашивать соседей о прислуге Кеннеди, то есть миссис Клайд, экономке-шотландке, и Мод Шоу, няньке-англичанке. Таким образом можно выяснить всякое разное об интересующей Бюро особе, не привлекая лишнего внимания. Если знать о делишках миссис Клайд и няньки, можно выяснить, чем занимается миссис Кеннеди. Так сказал Говард Джонсон, ответственный оперативный сотрудник, заведующий Вашингтонским отделением Бюро. Именно этого Джонсон и хотел от Хардинга.

Ему пока удавалось отвертываться, тянуть резину. Но конечно, он знал, что полагается спрашивать в таких случаях. Как давно она (Мод Шоу или Мэвис Клайд) служит в семье Кеннеди? Не ходят ли к ней странные с виду гости? А сама она иностранка? Британка, говорите? А не знаете, почему она не попыталась натурализоваться? Может, она не хочет становиться американской гражданкой? А ходит ли она за покупками для миссис Кеннеди? В какие магазины? И поручения выполняет? А какие именно? А чем она занимается в свой выходной, вы не замечали? Пьяной ее ни разу не видели? Ее почта как-нибудь попадала к вам по ошибке? А с мужчиной вы ее не видели? Нет? А с женщиной? Иностранкой? Какой акцент?

В начале разговора он объяснит соседям, что просто обеспечивает безопасность сенатора и миссис Кеннеди. Такая работа. Некоторые вещи необходимо и полезно проверять. Они, конечно, понимают, скажет он еще до того, как соседи заверят его, что понимают. Он скажет, что они хорошие соседи. Он знает, что может положиться на их глаза и уши. «Благодарю за помощь».

Он обязательно этим займется. Только не сегодня.

Номер в мотеле «Пилигримы» маленький, но там есть все необходимое: электроплитка, стирка белья, горничная приходит убирать. Иногда Хардинг сидел в машине, слушая радио – даже не столько слушая, сколько позволяя волне человеческих голосов омывать мозг. На рецепции мотеля он купил открытки с видами Кейп-Кода – безлюдные пляжи, продуваемые всеми ветрами, и забавные картинки с изображением пилигримов, европейских первопоселенцев в Америке, пожирающих индейку. Для коллекции, которая у него все еще была, – он оставил ее в хранилище в Нью-Йорке. Перед сном он полчаса читал, потом выключал свет.

Недавно он сообщил Говарду Джонсону, что ему нужен экземпляр «той книги» – надо же понимать, когда миссис Кеннеди намекает на нее в телефонных разговорах. Он указал на тот факт, что в день визита профессора Триллинга был захвачен врасплох и оказался безоружным. Ведь у Бюро под замком лежит десятка два ящиков этой штуки?

Перехваченные на почте в Хайаннисе письма свидетельствовали, что профессор и миссис Кеннеди все еще следят за рассмотрением дела в федеральном суде, посылают друг другу вырезки из газет и всякое такое. «Государственный обвинитель утверждает, что леди на самом деле хуже бродяги». Так гласил один заголовок. Далее в статье сообщалось, что государственный обвинитель заявил о своей любви как к литературе, так и к первой поправке. «Я не цензор!» – сообщил он суду, но предостерег присяжных, что хорошо написанная непристойность – самая опасная из всех. Возможно, он прав. Хардинг не брался судить.

В письмах и записках – вскрытых, снова запечатанных и отправленных дальше – миссис Кеннеди и Триллинг торжествовали, когда в конце июля (чуть больше месяца назад) федеральный судья Фредерик ван Пелт Брайан (ничего себе имечко) решил дело в пользу Барни Россета и «Гроув-пресс» и отменил запрет, наложенный главпочтамтом. Гувер, должно быть, чуть не лопнул от злости.

Конечно, Хардингу это решение ничего хорошего не принесло. Оно означало, что его призовой снимок немедленно утратил ценность в глазах Бюро. Запрещенную книгу оправдали. Женщина, изображенная на снимке, больше не была кандидаткой в первые леди, тайно поддерживающей порнографическую книжонку и при этом выступающей против официально заявленной позиции правительства.

В самой глубине души он радовался. Его фотоприношение Гуверу будет отправлено в мусоросжигатель Бюро. Легко пришло, легко ушло. По крайней мере, удалось вырваться из Джоппы. А больше ему ничего и не надо.

В письмо Триллингу о победе Россета сенаторша вложила вырезку из «Нью-Йорк таймс» и подчеркнула в ней некоторые пассажи: «Генеральный почтмейстер – специалист по доставке почты, но не имеет достаточной квалификации, чтобы высказываться о литературных достоинствах книги. „А потому генеральный почтмейстер не был уполномочен выносить суждения о том, что литературные достоинства книги затмеваются ее предположительно порнографическим содержанием. Дэвид Герберт Лоуренс – писатель, а не порнограф“, – заключил судья Брайан».

На полях газетной вырезки в одном из перехваченных писем миссис Кеннеди нацарапала: «Леди Чаттерли оправдана!» Миссис Кеннеди писала Триллингу, которого часто в шутку называла Джеком, что весть пришла сегодня утром, как преждевременный подарок на день рождения. «Дорогой Джек Т., через неделю мне исполнится 30 лет. Может быть, леди Ч. заглянет поздравить меня с днем рождения по пути в Канаду, к новой жизни!»

Профессор Триллинг ответил в том же духе: «Скажите ей за меня „Бон вояж“[47]. Она будет счастлива такому изобилию свежего воздуха. После старого душного Альбиона ей покажется, что она в раю! Передавайте ей от меня привет!»

На следующей неделе переписка возобновилась. Теперь ее тон был подавленным, унылым. Государственный обвинитель подал апелляцию. Миссис Кеннеди написала, что не верит. «Разве такое возможно?!»