Элисон Маклауд – Нежность (страница 73)
Что ж, рыбак рыбака видит издалека.
– Инвалидное кресло – лишь внешнее выражение неполноценности его души.
– Неужели? – поморщился Фрэнсис.
– Более того, Лоуренс дал леди Чаттерли мужа – героя войны, неходячего инвалида, с которым она хочет развестись. Он специально подтасовал карты не в ее пользу – но мы все равно ею восхищаемся! Это само по себе – достижение!
– Ну, не знаю, можно ли сказать, что я восхищаюсь леди Чаттерли…
– Нет? Даже самую чуточку? – Дина сблизила большой и указательный пальцы.
Тень улыбки появилась на лице двоюродного деда.
– Наверное, можно сказать, что я ее вожделел. Совсем немного. В юности.
Дина отхлебнула чаю:
– Да уж надеюсь!
– Мэделайн, – сказал он, как бы ища спасения у сестры. – Я, пожалуй, съем еще кусочек кекса.
– Но почему он опасен? Или был опасен? – в отчаянии спросила Дина.
Дед откашлялся:
– О, просто Мартин Секер, его издатель, любил так говорить. Бог знает, что он имел в виду, но этот человек был просто гений по части поиска неприятностей. – Фрэнсис уставился в огонь, вспоминая. – Поначалу обаятельный. Но стоило разоружиться, как он переходил в наступление.
– А ты был с ним знаком?
– Не уверен… – Он посмотрел на сестру, теребя запонку. – Возможно, он бывал у нас мимоходом. Наши родители были щедры ко всевозможным художникам и писателям, которые нуждались в куске хлеба, крыше над головой… Или – довольно часто – хорошей ванне.
Мэделайн громко вздохнула.
– Кажется, мой приятель Дэвид… Кролик… Гарнетт его знал. Наверное, я мог его встречать… Но поскольку меня не впечатлили его труды, он не запечатлелся у меня в памяти.
Даже дедушка Дины, погибший на Первой мировой, задолго до рождения внучки, кажется, скептически смотрел со стены на Фрэнсиса.
Дина повернулась к Мэделайн:
– Бабушка, а ты была с ним знакома?
Дедушка Фрэнсис выпрямился в кресле и перебил вопрос Дины, чтобы выручить сестру:
– Я знаю одну историю, это просто находка для девочки, изучающей английскую литературу. Однажды сам Генри Джеймс подобрал на балу носовой платок моей сестры и вернул ей.
Дина захлопала глазами. Что еще, спрашивается, мог сделать Генри Джеймс с девичьим носовым платком? Не прикарманить же.
Дедушка Фрэнсис продолжал попытки развлечь и отвлечь. Он заявил, что Вирджиния Вулф, восседавшая на «троне» в Блумсберийской группе, всегда несколько свысока смотрела на творчество их матери Элис, а также на приверженность Мейнеллов католичеству. Менее известно, что однажды Вулф заметила в разговоре с общим знакомым: «Что ж, Мейнеллы хотя бы во что-то верят». Атеизм, сообщил Фрэнсис также не без высокомерия, в конце концов стал довольно тупиковой идеологией, а «блумсберийской кучке» всегда был свойствен «бесплодный интеллектуализм».
Дедушка Фрэнсис любит поговорить, подумала Дина. Но втайне пожалела, что не застала расцвет «Колонии». Как здорово было бы встречать многочисленных гостей, разнообразных интереснейших людей: Вирджинию Вулф, которая тоже жила в Сассексе, всех этих писателей, которые просто кишели в Даунсе – во всяком случае, так казалось Дине. Руководитель ее семинара, великий Фрэнк Рэймонд Ливис[41], сказал, чтобы она на этом не зацикливалась: Вулф довольно-таки «переварена», и Дина получит гораздо больше пользы от чтения Конрада и Лоуренса.
Из творений последнего она читала – в хронологическом порядке, как бы путешествуя сквозь время вместе с ним, – «Белого павлина», «Нарушителя», «Сыновей и любовников», «Радугу» и «Влюбленных женщин», а также цензурированную версию «Любовника леди Чаттерли»: только такая и нашлась в библиотеке колледжа, поскольку любая другая версия была бы, во-первых, противозаконной, а во-вторых, «развращающей». Дине понравилась меланхоличная романтика этой книги. Однако в то же время Дина чувствовала себя обманутой – почему, она до сих пор точно не знала. Как будто во время чтения перед глазами маячили темные пятна, перекрывая вид.
Сегодня, когда она бросилась обыскивать полки семейной библиотеки, ее поддерживала тайная мысль, что, может быть, бабушка и дедушка в двадцатых или тридцатых годах купили экземпляр первой версии романа, издание 1928 года, ставшее раритетом. Но похоже, у них в семье нет поклонников Лоуренса.
Со временем она обязательно прочитает все его рассказы, и стихи тоже. Сам процесс поиска захватывал.
Она не забыла, что бабушка Мэделайн уклонилась от ответа на вопрос. Но тут бабушка встала и объявила, что намерена вздремнуть перед ужином. Она сжала Дине руку и выразила надежду, что внучка доест оставшийся кусок кекса. Двоюродный дедушка Фрэнсис, услышав это, скрестил руки на груди и надулся.
В семейной жизни мы все регрессируем.
Неужели роман Дины обречен быть заурядным? Этот вопрос не давал ей покоя. Надо думать, что так. Все значительные книги уже написаны. Все важные люди уже жили и умерли. Она всего лишь очередная «ньюнэмитка», умненькая девочка из среднего класса, у которой за душой хорошее образование, полученное в монастырской школе, и прабабушка, что когда-то могла стать поэтом-лауреатом – целых два раза, – но так и не стала.
От ее поколения студентов, изучающих литературу в Кембридже, ожидалось, что они будут восхищаться великими писателями, но никоим образом не стремиться стать одним из них. Это было бы глупо, и не просто глупо – смешно, если ты родилась на свет девочкой. Дина прекрасно знала, что попытка написать роман – это замах не по силам. Ей нужен жизненный опыт. Ей нужна жизнь.
Другие девочки, соседки, живущие в том же крыле Пейль-Холла, подрабатывали «отельными девицами» в «Лебеде», кембриджском заведении, известном, как рассказывали Дине, тем, что там можно без огласки заказать инсценировку адюльтера: иными словами, подспорье для развода в случаях, когда имя соответчицы не фигурирует в суде и «Бюллетене разводов». Верити и Диана «просветили» Дину как-то в воскресенье после обеда, валяясь поперек монашески узких коек в комнате застенчивой девочки по имени Джудит.
Верити умело вытащила сигарету «Житан» из пачки с танцовщицей – стройный силуэт женщины в цыганских юбках, высоко поднявшей бубен. Дина в принципе ничего не имела против курения, но знала, что пробовать первый раз в компании не стоит.
Диана – такая же красавица, как Верити, но не пламенного, а ледяного типа – объяснила, что «отельной девице» нужно только посидеть прямо, полностью одетой, на краю двуспальной кровати во вполне приличном отельном номере и позволить себя запечатлеть с ничего не выражающим лицом, когда в назначенный момент в номер ворвется фотограф.
Другие девушки подтвердили. Они зарабатывают хорошие деньги на расходы, и эти услуги пользуются спросом, поскольку в Кембридже всего четыре колледжа для женщин, и Ньюнэм – один из них. В гостинице «Лебедь» требовались респектабельные девушки среднего класса для респектабельных мужчин среднего класса, которые могут позволить себе аккуратный, достойный своего уровня развод.
После фотографирования управляющий отеля попросту выдумывал имя девушке на снимке и отправлял его клиенту, чтобы жена клиента могла использовать фото как «вещественные доказательства» в суде. Вроде бы против мужа, но на самом деле – для того, чтобы он мог получить развод и (обычно) сбежать с какой-нибудь двадцатидевятилетней «штучкой». По фальшивому имени тебя невозможно выследить, все «абсолютно законно», а у тебя в кармане две гинеи!
Дина подумала, что это не только легкий заработок, но и может оказаться полезным для романа, в котором надеялась описать тайную жизнь и беспокойные сердца внешне сонного английского университетского городка. Что она знала о беспокойных сердцах, если не считать собственного? Одно дело – художественный вымысел; другое – когда ничего не смыслишь в том, о чем пишешь.
Она осознавала, что в глазах окружающих выглядит довольно незрелой. Однако ей самой мнилось – она до такой степени созрела, что чуть не лопается. Она успела прочитать так много книг, что ей казалось: в ее гранитном основании залег слоями сверкающий осадок бесчисленных жизней и человеческого опыта. Впрочем, выразить это в прозе у нее не получалось. К началу третьего курса она поняла, что ее ум не слишком интересует преподавателей: они считают ее идеи компетентными, но пресными. Однажды она рискнула и допустила отступление, зачитывая вслух свое эссе о «Золотой чаше» мистеру Ливису у него в кабинете за столом для семинаров. Она подняла голову от страницы и сообщила как бы между прочим, что престарелый Генри Джеймс однажды навестил имение ее семьи в Сассексе и позировал фотографу с семейным пони! Мистер Ливис ответил ничего не выражающим взглядом.