Элисон Маклауд – Нежность (страница 68)
Ногу ампутировали.
Дыра растянулась в бесконечную пустоту, и перед ним возник дощатый мостик через ручей. Он перешел мостик, двинулся дальше по общинной земле и еще дальше – на общинный луг Грейтэма. Не важно, что его белый крикетный фланелевый костюм промок от крови. Похоже, никто не замечал. Обе ноги были на месте. А это самое главное.
День клонился к вечеру, матч заканчивался, и было слышно, как под навесом звенят чайные чашки. Перед ним снова стояла Мэри, дочка его невестки Моники, неуклюжая и робкая, спрашивая разрешения сфотографировать грейтэмскую крикетную команду.
Он собрал остальных. Притащили стулья и табуретки. Он уселся на землю в первом ряду, по команде Мэри подвинув длинные ноги так, чтобы они попали в кадр. На ее счет «три» он снова уставился в объектив, как бы говоря: «Я нахожусь именно там, где предназначен находиться. Я могу быть только тут и больше нигде».
Заслонка открылась и закрылась.
И Персиваль Лукас больше не приходил в сознание.
Эдвард, брат Персиваля Лукаса, был всегда предсказуем и точен в движениях, но в это утро, после прибытия первой почты, экономке пришлось звать на помощь соседа, чтобы помог поднять ее нанимателя, лежащего на полу в кабинете. Сначала пришла телеграмма. Потом письмо.
Боже милостивый.
Ох, Перси.
В тот же день Эдвард отправится из Лондона в Грейтэм, везя запечатанное письмо, которое Перси оставил жене перед отправкой во Францию. Мэделайн, невестка Эдварда, возьмет письмо, не говоря ни слова. Уйдет в коттедж к сестре Монике и в последующие несколько месяцев почти не будет оттуда выходить. Весть о смерти Перси проделает брешь в будущем, в которое она до сих пор всегда верила.
Ей сообщили, что младший лейтенант Персиваль Лукас будет похоронен во Франции. Ей не доведется взглянуть на его тело в последний раз – она не увидит ни шелковистых волос, ни мозолистых ладоней, ни гладких боков, ни рук, ни культи ноги, чтобы обмывать и касаться в ходе чудовищной инвентаризации любви. Ни груди, чтобы положить на нее щеку, ни остановившегося сердца, чтобы колотить по нему кулаками. Проснись, проснись же!
Пройдет много месяцев, прежде чем она вообще вспомнит о том рассказе. «Англия, моя Англия» уже не будет иметь никакого значения, принимая во внимание все, что случилось потом. Тогда какая разница, спросит себя Мэделайн, прочитаю я его или нет? Однако она сдержит обещание, данное матери. Не прочтет этот отвратительный рассказ.
Точнее, не прочтет сразу. Пятнадцать лет спустя после смерти мужа Мэделайн наткнется на «Англию, мою Англию» – вторую, переработанную Лоуренсом версию рассказа – в томике с книжной полки друзей в Италии.
Ее мать давно мертва.
Ее муж давно мертв.
Самой Мэделайн уже под пятьдесят. Она уступает любопытству и открывает сборник. Ее три дочери выросли, вышли замуж и живут своей жизнью.
Она недавно узнала о смерти Лоуренса. Он умер во Франции весной, всего два месяца назад. Ей было жаль услышать об этом, несмотря на его предательство и смертельную ссору с ее семьей. Он и она так легко понравились друг другу.
Она знает истинные пропорции жизни. Она знает также, что истины любви и жизни не так легко переписать, как бы талантлив ни был автор.
Она открывает сборник на первой странице рассказа и видит название «Крокхэм-коттедж».
Она улыбается. Как забавно.
Только это совсем не забавно. Это они сами. Собственной персоной. Как в жизни.
Ее как громом поразило: милыми деталями, яркой ясностью стиля. Она читает, и рассказ оживает. Даже в далекой Италии у нее перед глазами встают зеленые бока холмов Даунса, качание сосен, задумчивость дубов, клочковатая заросшая общинная земля. Мэделайн видит розовые мальвы и бело-фиолетовые колумбины – муж уговорил упрямую здешнюю землю родить их.
Образ этой женщины – не ее портрет, Мэделайн себя не обманывает. Она никогда не была похожа на
Она переворачивает страницу.
Она никогда не узнает всего значения этого рассказа, да ей и не нужно знать. Ее не интересует, какие цели ставил перед собой автор в смысле морали и назидательности, какие художественные задачи решал. Она понимает, что финал рассказа ужасен и печален. Но ей не нужна защита от выдумок и искажений истины. Наоборот, она даже благодарна Лоуренсу. Он на миг вернул ей мужа – чего так и не удосужилась сделать армия.
После смерти мужа она больше никогда не знала чувства дома, глубокой интимности, тела рядом с телом, давно знакомого рядом с давно знакомым. Может быть, и никогда не узнает. Возможно, Лоуренс что-то похитил у них. Возможно, пресловутый рассказ – невыразимое преступление, но автор дал ей еще немного побыть с мужем – сейчас, пока она перелистывает страницы.
Она горда тем, что именно их любовь, а не чья-нибудь другая вдохновила создание этих слов, а такую любовь нельзя исказить в корыстных целях. Эта любовь не может быть ничем иным – только собой. Она неподвластна ни анализу, ни вымыслу.
Мэделайн пробегает глазами страницу и ощущает не воспоминание, но прикосновение. С расстояния половины континента и пятнадцати лет она снова видит, как движутся руки и ноги мужа, и чувствует на себе его теплый взгляд. Она снова знает шелковистые волосы, сильную линию носа, жилу, выступающую посреди молочно-белого лба, и солоновато-сладкий запах шеи. Она знает ноги, сильные, как поршни, и вес длинного тела, которое придавливает ее всей тяжестью, пока она не взорвется.
Люди так плохо понимают любовь.
«Пусть их, – бывало, мягко говорил он ей или кому-нибудь из дочек. – Живи и давай жить другим».
Они были знаемы и любимы.
Это редко бывает, и этого довольно.
«Я очень расстроен известием о Перси Лукасе. Я не знал, что он мертв». Хотя это будущие слова самого Лоуренса, сейчас он не слишком мрачен. На сегодня, на день отъезда из Грейтэма, до смерти младшего лейтенанта Персиваля Лукаса остается еще почти год и о странной пророческой силе «Англии, моей Англии» не знает никто, даже ее автор.
Прежде чем в последний раз закрыть дверь хлева, Лоуренс рассылает друзьям торопливые записки с новым хэмпстедским адресом, заявляя, что больше никогда не вернется в Грейтэм. И никогда больше не увидит Мейнеллов, ни единого!
Как часто с ним бывает, он уступает древнему суеверию: нужно оставить приношение в каждом месте, где тебе был дарован приют. Изгнанник лезет в чемодан и достает камень-глаз, найденный на брайтонском пляже в мае. Тогда они с сыном Синтии, стоя у полосы прилива, закрыли по одному глазу и поднесли ко второму камешки с отполированной морем дырой, вглядываясь в иные измерения и миры.
– Что ты видишь? – спросил он тогда у мальчика.
– Тайны, – ответил Джон.
Назавтра вес камня в кармане оттянул изгнанника от края утеса, обратно в жизнь.
Он подходит к книжному шкафу, построенному им самим, и находит место, где задняя стенка шкафа не совсем вплотную прилегает к стене. Сюда, в щель между стеной и шкафом, он помещает камень-глаз, свое приношение. Хватает шляпу, взваливает на себя чемоданы и пишущую машинку и закрывает дверь, задержавшись лишь для того, чтобы двумя пальцами коснуться Мадонны.
На квадратный двор выходят Мейнеллы, по одному и по два, каждый из своего дома. Изгнанник краснеет. Он наскоро простился с ними вчера после обеда и собирался унести ноги без дополнительных церемоний. Утро выдалось туманное, влажное. С деревьев каплет. Выйдя, он видит, что его ждут Мэделайн и три девочки. Они еще не уехали в город.