Элисон Маклауд – Нежность (страница 125)
Фриде втемяшилось, что они с мужем должны ехать на Сицилию. В любом случае Флоренцию они себе позволить не могут. Это совсем не такой дешевый город, как он написал Роз, – впрочем, она и не такая нищая, как он.
Розалинда приехала в Сан-Гервасио, деревню с видом на Флоренцию, в начале нового года и нового десятилетия, в 1920-м.
Он написал ей:
«Фриде страшно нравится здесь в Таормине. Этна – прекрасная гора, гораздо красивее Везувия, который просто куча камней. Мы сняли дом на год. Лето здесь очень жаркое. Вы все еще будете в Сан-Гервасио? Может быть, мы запланируем приехать к вам в гости летом, когда станет жарко? Мы обязательно должны встретиться в Италии, раз уж мы здесь. Я полагаю, что здесь дети будут держать тебя еще сильнее, чем в Англии. Может быть, у вас получится приехать в Таормину? Если получится, у нас есть место. Как продвигается развод Годвина? Все это теперь кажется очень далеким и нереальным, правда? Тело устает»323.
В мае 1920-го:
«
Июнь:
«Куда ты собираешься везти малютку Бриджет на море зимой? Отчего бы не приехать сюда? Я могу найти вам дом, а Таормина зимой просто идеальна. Сколько стоит жизнь в Сан-Гервасио? Здесь будет гораздо дешевле. Как поживают три юные грации?»325
Июль:
«Дорогая Р.! Твое письмо сегодня утром – жаль, что вы не можете сюда приехать – я мог бы найти вам дом, очень хороший. Ф. собирается в Германию на второй неделе августа или около того. Где будете вы? Я могу приехать и повидаться с вами – думаю поехать на север, но не покидать Италии. Может быть, во Флоренцию, может быть, в Венецию. Сейчас же сообщи мне адрес „Ла Кановайа“, и, может быть, я увижу вас в конце августа или в сентябре. Я чувствую себя совершенно не привязанным, словно ветер может отнести меня куда угодно. Здесь, в доме, вовсе не так уж невыносимо жарко. Как поживают неукротимые конфетки? Напиши, не откладывая, о своих планах, почта ходит медленно. Д. Г. Л.»326.
И вот теперь герани пылают огнем, город внизу спит, она сидит, прислонившись к Лоуренсу, в кольце его рук, слышит его голос в темноте и ощущает вибрацию его грудной клетки.
– Более того, ты свободна, ты можешь сама строить свою жизнь, жить как хочешь, – говорит он ей.
– Надеюсь, что так, – отвечает она. – Да, я определенно на это надеюсь.
Но внутри она страшно боится, словно не сидит на прекрасном балконе итальянской виллы, а ее схватил и несет жадный ревущий ураган.
Ее ступни лежат у него на коленях. Его ладони, теплые, обхватывают ее лодыжки. Они вдвоем смотрят в ночь, одновременно близкие и одинокие. Слушают меланхолично пульсирующую песню цикад. Пара неясытей, самец и самка, перекликаются: «Ту-ит! Ту-гу!» – и он снова начинает говорить:
– Надо думать, ты теперь себя ощущаешь несколько парадоксально.
Она глядит ему в лицо, глаза большие, удивленные.
– В том смысле, что ты живешь как
– В смысле, обходишься без секса.
Как ни странно, его любопытство не раздражает. Она удивляется этому. И смеется:
– Ну, я была бы не против возобновить занятия сексом, естественно.
– Что же тебя останавливает?
– Я не уверена, что меня что-то останавливает. – Она отводит с шеи тяжелую копну волос. – Просто тут нужно подходить с разбором.
– Конечно. Есть люди, с которыми даже в автобусе рядом сидеть не хочется, а не то что ложиться в постель.
– Совершенно верно. И еще в определенном возрасте начинаешь желать чего-то большего, нежели пара комплиментов – и в койку.
– Согласен; это по́шло. Любовь – сила. До какой-то степени безличная; родом из мира стихий. Что мы для нее? – Он медлит. – Тебе решать.
Она смотрит на него и различает в темноте лишь белизну лба и блеск глаз. Фонарь дымит.
Сейчас, в суде, бывшая Розалинда Торникрофт Бэйнс смотрит, как девушка, мисс Уолл, покидает свидетельское место и идет к двери. Но при этом затуманенным глазом Розалинда видит и Лоуренса: он все еще на скамье подсудимых. Он снял куртку и стоит в рубахе, как рабочий. Глаза по-прежнему горят огнем.
Та сцена приходит к ней снова – не с силой воспоминания: непосредственное восприятие, чувство разворачивается в ней. Ощущение той давней ночи – ощущение, что ей возвращают жизнь после долгого горя и унижений брака: после долгих лет, когда она была уверена, что у нее украли будущее, когда она смирилась, что отныне будет жить без любви (кроме материнской любви к своим детям) и без секса.
Она слышит его снова. Он говорит ей на ухо.
Он женат. Она сама все еще замужем. Говорят, что Фрида часто заводит интрижки и что Лоуренс этого не запрещает. Все равно, сойтись с ним было бы неправильно. Будет неправильно. Связи его жены не имеют никакого отношения к собственной совести Розалинды и не могут служить оправданием. Она уже вызвала скандал в обществе, переспав с Кеннетом, другом детства, в отеле «Савой» 13 октября 1917 года, пока муж, военный врач, ехал на восток с войсками.
Она страшно обрадовалась, когда обнаружила, что забеременела с первого раза. Была счастлива, что у нее будет третий ребенок. И испытывала облегчение, ведь даже Годвин не сможет закрыть глаза на то, что она беременна от другого. Во всяком случае, она так предполагала.
Она объяснила мужу, что не допустит, чтобы ребенок носил его имя. Думала, что это подтолкнет его дать ей развод. Никто не пойдет лечиться к врачу, у которого безнравственная жена с незаконным ребенком, и его клиника разорится. Его собственные любовные связи мало кого шокировали, кроме милых родственников самой Розалинды, но во всяком случае теперь он будет вынужден начать развод – иначе ему будет не на что жить. Она сказала мужу, что Кеннет Хупер согласился выступить в роли соответчика. Она сама подготовит все вещественные доказательства, на основании которых суд удовлетворит прошение Годвина о разводе.
Все это казалось вполне логичным и необходимым. Но может ли она сейчас осложнить свою жизнь еще одной незаконной любовью?
Она никогда не станет отрицать свою историю, ни перед кем. И лгать не будет. Она отказывается чувствовать стыд.
Грех это или нет, но сейчас, на балкончике, радость тихо перестраивает все ее существо.
Она слегка вжимает пятку ему в бедро и чувствует, как он твердеет. Рука слепо шарит у нее под платьем. На большом пальце мозоли, ладонь широкая. Пальцы путешествуют вверх, считывают ее, легко касаясь.
Чашелистик, лепесток, пестик, рыльце, тычинка.
Он прижимает ее к себе, и она чувствует, как его сердце отвечает эхом ее сердцу.
Как все просто.
Она уже близка, близка к точке перелома, к самой полной отдаче, когда он бормочет, обдавая дыханием ее шею. Это его прежний выговор, деревенский.
– Люблю тя. Так сладко быть с тобой, сладко тя касаться.
Дина выходит из Олд-Бейли под траурный покров сумрачного дня, и щелкают вспышки.
Она со всех ног пробегает мимо журналистов, опасаясь уничижительных отзывов в утренних газетах. Она проявила себя полной невеждой. Мистер Гриффит-Джонс совершенно правильно усомнился в ее квалификации. Она отстаивала роман ничуть не лучше, чем мог бы на ее месте любой внимательный читатель, а ведь она была последним свидетелем.
Почему она не сказала вслух все предварительно выученное? Почему под конец вообще выглядела как умственно отсталая?
Она всех подвела; не только милых Рубинштейна и Хатчинсона, но и бедного сэра Аллена Лейна, которого теперь могут в самом деле отправить в тюрьму. И еще автора и его роман, который, между прочим, практически стоил ему жизни. Дине почему-то казалось, что она подвела даже леди Чаттерли.