Элисон Маклауд – Нежность (страница 113)
Мистер Хоггарт: Не так.
Мистер Гриффит-Джонс: Очень хорошо. Это ваше личное мнение.
Мистер Хоггарт: Я могу его обосновать.
Мистер Гриффит-Джонс: Не беспокойтесь насчет обоснования.
Господин судья Бирн: Насколько я понимаю, мистер Хоггарт, вопрос к вам заключается в следующем: отношения между этим мужчиной и этой женщиной были аморальны, так или нет?
Мистер Хоггарт: Да, и Лоуренс четко это показывает. Леди Чаттерли думала, что их связывает чувство, но слишком поздно осознала: Микаэлис не любит и не уважает ее так, как следовало бы.
Лицо господина судьи Бирна краснеет от вопроса, который даже он не рискует задать вслух: уважать ее?! Эту блудницу?!
Обвинение гоняет мистера Хоггарта больше часа с особенной яростью, прибереженной для выскочки-эксперта из Лестерского университета. Вскоре после суда знаменитый писатель Эдвард Морган Форстер напишет Ричарду Хоггарту сочувственное письмо: «Вам пришлось испытать на себе всю неучтивость обвинителя, которого трудно не считать негодяем – как в частной жизни, так и в общественной»296.
Мистер Гриффит-Джонс (закусив удила): Позвольте, я процитирую: «Он вошел в нее, и ее затопили нежные волны острого, неописуемого наслаждения, разлившегося по всему телу. Блаженство все росло и наконец завершилось последней ослепляющей вспышкой»297. Это пуританский текст, мистер Хоггарт?
Мистер Хоггарт: Да.
Мистер Гриффит-Джонс (переворачивая страницу): «Как бабу не любить, када пизда глубока и ебля хороша!»298 Это тоже пуританский текст?
Мистер Хоггарт: Да. Таким образом лесничий Меллорс начинает выражать в искреннем, реалистичном диалоге уважение, которое испытывает к женскому телу, женскому началу, к тому, что он сам называет «бабностью»299.
Мистер Гриффит-Джонс: Реалистичном? Вы считаете, что лесничий может разговаривать подобным образом с женой
Мистер Хоггарт (игнорируя подколку): Она не возражает против речи Меллорса, потому что не считает ее ни вульгарной, ни агрессивной, хотя нецензурная брань часто бывает таковой. С помощью этой лексики, которую мы обычно именуем непристойной, автор весьма радикально задействует целый новый регистр речи. Леди Чаттерли способна услышать в нем красоту. Эта речь одновременно реалистична и правдоподобна в рамках ситуации, которая описана в романе. Боюсь, в данном случае мы не можем исходить из того, как прореагировала бы женщина схожего социального положения в соответствующий исторический период. Хорошие романы не занимаются обобщениями и социальной демографией.
Мистер Гриффит-Джонс (взглядывая на присяжных как бы в поисках сочувствия): В десятой главе, после очередного сеанса, мы узнаем, что «в тот вечер Конни не стала мыться. Следы его касаний, даже липкость, оставшаяся у нее на теле, были ей дороги и в каком-то смысле священны»300. Является ли эта самая липкость пуританской, мистер Хоггарт?
Мистер Хоггарт: Как нельзя более.
Мистер Гриффит-Джонс: Наш герой-лесничий заявляет леди Чаттерли, что корень душевного здоровья кроется, ни более ни менее, «в яйцах». Обладает ли это утверждение литературными достоинствами, и если так, служит ли оно – напоминаю, мистер Хоггарт, что задаю этот вопрос абсолютно серьезно, – служит ли оно общественному благу?
Мистер Хоггарт: Если рассматривать в контексте всего романа, ответ, несомненно, да и да.
Мистер Гриффит-Джонс: А что вы скажете по поводу этого отрывка из двенадцатой главы: «Ее ладони робко скользнули ниже, коснулись теплых ягодиц. Совершенная красота! Новое, неведомое знание как пламенем опалило ее. Нет, это невероятно: ведь только что эта красота представлялась ей чуть не безобразием. Несказанная красота этих круглых тугих ягодиц. Непостижимо сложный механизм жизни; полная скрытой энергии красота. А эта странная, загадочная тяжесть мошонки? Великая тайна!»301 По-вашему, мистер Хоггарт, это тоже выражает уважение?
Мистер Хоггарт (хладнокровно): О да, абсолютно недвусмысленно.
Мистер Гриффит-Джонс (увещевающе): Уважение, мистер Хоггарт? Уважение к весу
Мистер Хоггарт: Совершенно верно.
На третий день судебного процесса рядовые граждане занимают очередь на улице, в полной темноте, начиная с четырех часов утра. Они жаждут получить место на галерке в зале заседаний номер один.
Пятью часами позже в большом вестибюле среди мраморных монархов и мускулистых фигур на аллегорических фресках сидит Томас Стернз Элиот, поэт и столп литературной мысли, семидесяти двух лет. Он сидит чуть сутулясь, словно мучим несварением желудка. Он знает, что, когда его вызовут, это будет означать только одно: обвинение использовало в качестве вещественного доказательства его критический разбор «Леди Чаттерли», и теперь его моральный и общественный долг – проглотить свои слова.
Он сидит в вестибюле, слегка позеленев.
Молодая миссис Элиот занимает место на скамье между мужем и матроной-дежурной. Сидит очень прямо, сложив руки на коленях. Ради мужа она старательно изображает присутствие духа, которого не ощущает ни один из них. У матроны тем временем уже наготове горячий сладкий чай.
Внутри зала заседаний номер один чайные чашечки снова вернулись на полки, и парад свидетелей защиты возобновился.
Директор школы. «Мистер Фрэнсис Кэммерс!»
– Должен сказать, это единственная известная мне книга, трактующая сексуальные отношения между людьми с подобающей серьезностью.
Преподавательница классической литературы. «Мисс Сара Берил Джонс!»
– Я опросила на эту тему некоторое количество девушек, уже закончивших школу, и большинство из них было знакомо с соответствующей лексикой к десяти годам.
Историк. «Мисс С. В. Веджвуд, дама ордена Британской империи!»
– Любовь и нежность – вот что пытался превознести Лоуренс. И конечно, совершенно естественное желание леди Чаттерли иметь ребенка.
Бывший редактор газеты, политический советник премьер-министра и комментатор на социальные темы. «Мистер Фрэнсис Уильямс!»
– Первая встреча с Меллорсом происходит, когда леди Чаттерли направляется в один из самых старых лесов Англии. Лоуренс считал, что высшие классы более не способны сохранить великое наследие древних английских традиций. Люди и земля подвергаются эксплуатации со стороны калечащей системы.
– Мистер Эдвард Морган Форстер!
Это имя, произнесенное полностью, звучит незнакомо. Лишь немногие из двенадцати присяжных поворачивают головы и смотрят, как миниатюрный мистер Форстер в застегнутом на все пуговицы длинном свободном макинтоше ковыляет к свидетельскому месту. Сегодня сырость и холод, и, несмотря на застекленную крышу, в зале уныло и сумрачно.
До этой минуты мистер Форстер находился в большом вестибюле, как еще один потерянный чемодан, с мистером и миссис Элиот и матроной. Вместе они прождали большую часть утра. Элиоты все еще ждут.
Величайший, вполне возможно, из ныне живущих англоязычных прозаиков держится на сцене зала заседаний номер один едва ли не скромнее, чем все выступавшие до него. На пороге он кивает нам – пока что единственный, кто нас заметил. Он выдающийся писатель и чувствует, когда на него направлен взгляд истории.
Он шествует вперед.
Этого свидетеля допрашивает мистер Джереми Хатчинсон, а не мистер Гардинер, поскольку родители мистера Хатчинсона дружили с мистером Форстером, а защита старается обеспечить писателю моральный комфорт, учитывая его почтенный возраст, восемьдесят один год. Добравшись наконец до свидетельского места, Форстер низко кланяется судье.
Судья кивает в ответ.
Мистер Хатчинсон: Ваша светлость, не позволите ли вы принести мистеру Форстеру стул?
Э. М. Форстер (спокойно): Благодарю вас, я предпочитаю стоять.
Нового свидетеля защиты официально представляют суду. Пока мистер Хатчинсон зачитывает длиннейший список почетных докторских степеней, кое-кто из присяжных зевает.
Мистер Хатчинсон (выцепив интересную деталь): Мистер Форстер, насколько я знаю, пьеса по вашей книге «Поездка в Индию» идет сейчас в Лондоне?
Э. М. Форстер: Да.
Зрители поворачивают головы. Эта постановка сейчас хит Вест-Энда. Мистер Хатчинсон может начинать.
Мистер Хатчинсон: Я правильно понимаю, что вы хорошо знали Д. Г. Лоуренса?
Форстер: Да, я часто виделся с ним в пятнадцатом году… В то время (прокашливается) я общался с ним больше всего, но и позже мы… Мы продолжали поддерживать общение.
Мистер Хатчинсон: Когда он умер, кажется, вы в статье назвали его обладателем величайшего воображения среди прозаиков вашего поколения?
Э. М. Форстер: Да, я до сих пор так считаю.
Мистер Хатчинсон: Что вы скажете о литературных достоинствах «Любовника леди Чаттерли»?
Э. М. Форстер: Скажу, что литературные достоинства этой книги весьма высоки. Но это не моя любимая книга у Лоуренса. Думаю, больше всего мне нравятся «Сыновья и любовники».
Мистер Хатчинсон: Здесь было сказано про Лоуренса, что он является частью великого пуританского направления в британской литературе. Вы можете это как-нибудь прокомментировать?