Элисон Гудман – Клуб «Темные времена» (страница 4)

Посыпать свежие чернила песком, похлопать по листу и встряхнуть – и его можно складывать и запечатывать. Хелен взяла облатку из ящичка бюро, вжала ее во влажную морскую губку и скрепила края листа. Перевернув письмо, она написала на чистой стороне адрес имения Крэнсдонов и оставила место под дядюшкину франкировку.

Поддержит это письмо Делию или нет, неизвестно, но дело сделано.

– Хьюго! – позвала девушка.

Лакей зажигал последнюю свечу в позолоченном настенном канделябре длинным вощеным фитилем.

– Да, миледи?

Хелен протянула ему письмо:

– Пожалуйста, передайте его моей тетушке, а не лорду Пеннуорту.

Хьюго снял нагар с фитиля большим и указательным пальцами, не сводя с девушки глаз – дабы убедиться, что она наблюдает за представлением, – и пересек ковер, лежавший между ними. Лакей поклонился и забрал письмо, но смотрел он не на него и не на Хелен. Его внимание было сосредоточено на том, что лежало внутри бюро – это было единственное место, где девушка могла хранить свои секреты. Закрывать его уже не было смысла: безжизненное лицо лакея напряглось от пронзительного любопытства. Хелен догадалась, что его заинтересовало – два крошечных медальона у стенки внутренней части бюро. Миниатюрные изображения ее отца и матери, принадлежавшие кисти великого Джошуа Рейнольдса.

Хелен резко встала, загородив собой бюро:

– Это все, благодарю.

– Миледи, – вежливо пробормотал лакей, но в его голосе чувствовались нотки самодовольства: ему удалось отыскать сочный кусочек слухов, которым можно поделиться в комнате для слуг.

Хьюго удалился, и Хелен взяла в руки портрет матери, словно желая очистить его от хитрого взгляда лакея. Леди Кэтрин завещала дочери обе миниатюры вместе с бюро, но дядюшка чуть было не запретил племяннице хранить дорогие ее сердцу картины. Он наотрез отказался держать у себя в доме какие бы то ни было изображения свояченицы и ее мужа. Лишь вмешательство тетушки Леоноры позволило Хелен оставить портреты при себе. Она пообещала, что спрячет их в комнате и не будет выставлять напоказ.

Девушка взвесила овальный медальон на ладони. Ее всегда удивляла тяжесть украшения. Возможно, вес ему придавали стекла с передней и задней стороны, а также солидная золотая рамка. Края медальона были украшены изящной филигранью, а наверху красовалось колечко из золота, в которое полагалось продевать цепочку. Десять лет назад Хелен целыми ночами вглядывалась в маленький портрет, пытаясь удержаться от слез, и благодаря этому обнаружила в узоре повторяющийся мотив язычков пламени. Даже если он нес в себе некое особое значение, оно почило вместе с матерью, но выглядело это красиво.

Рейнольдс написал леди Кэтрин на слоновой кости, воссоздав с помощью ценного материала блеск светлой кожи графини. Густые темно-рыжие волосы по-старинному высоко убраны, большие синие глаза выделяются на овальном лице с решительным подбородком – мать Хелен была по-мужски красива. Кроме того, искусному художнику удалось запечатлеть ее знаменитый взгляд: чистый, смелый, бросающий вызов.

Почему она предала Англию?

Хелен перевернула медальон. До нее доходило много разных слухов о предположительных грехах матери: одни подозревали в ней французскую шпионку, другие полагали, будто она украла важные государственные бумаги, третьи – что леди соблазняла генералов и продавала их тайны; ни одну из этих теорий дядюшка с тетушкой ни подтверждали, ни опровергали. Они попросту отказывались от разговоров на эту тему. Даже Эндрю не знал правды. А если и знал, то не хотел ее выдавать.

Хелен прошлась кончиком пальца по тонким прядям волос под стеклом в задней части медальона. Два цвета – темно-рыжий и ярко-соломенный – туго сплелись в шахматном узоре. Волосы ее отца и матери, навечно переплетенные.

Девушка хмуро изучила завиток своих аккуратно уложенных волос. Как ни старайся, в них не разглядеть рыжего оттенка. Они каштановые. Хелен отпустила локон. Да, огненные волосы матери ей не достались, но кожа у нее такая же бледная, а подбородок – такой же резко очерченный. В каждом зеркале девушка видела наследие леди Кэтрин. Она наклонилась и положила медальон обратно на полку бюро.

А что насчет этой странной энергии, которая в ней бушует?

Рука замерла. Виновна ли кровь матери в беспокойной натуре Хелен? Или это ее собственный непокорный нрав? Оба предположения не приносили успокоения. Прогнав волнение, Хелен осторожно положила портрет матери.

Внезапно внимание девушки переключилось на шум в коридоре: кто-то открыл дверь. В последнее время слух Хелен стал острее – загадочная, но несомненно полезная перемена. Щелкнул затвор, послышались быстрые шаги и скрип выдвигающегося ящика. Ее горничная, Дерби, вошла в соседнюю комнату – будуар, чтобы подготовить все к вечернему туалету леди.

Хелен расслабилась и взяла в руки портрет отца. В золотой рамке проглядывался все тот же мотив пламени, но здесь он был вписан в колечко для цепочки или тесьмы. Под стеклом не скрывались пряди волос, только скучный белый шелк. Девушка изучила портрет Дугласа Рэксолла, графа Хейденского. Она словно смотрела на брата: те же золотистые волосы, широкий лоб, тонкие губы. Эндрю унаследовал красоту отца, а вот его благоразумие, как утверждала тетушка Леонора в минуты гнева, нет. К тому же в двадцать один год их отец уже был женатым человеком, а Эндрю, недавно достигший совершеннолетия, ясно дал понять, что не спешит вступать в брак.

Прошел месяц с тех пор, как он стал считаться взрослым, и все это время Хелен мучил один и тот же вопрос. Теперь брат мог распоряжаться своим наследством, а невесту искать не торопился. Удастся ли убедить его переехать вдвоем в отдельный особняк? Сейчас Эндрю наслаждается холостяцкой жизнью в «Элбани», но если ему вздумается приобрести свой дом, то сестра будет вправе помогать ему вести хозяйство – никто это не осудит. Из нее выйдет отличная хозяйка дома, и переезд избавит ее от неодобрения дядюшки и излишних волнений тетушки. Хелен даже пригласит Делию погостить у них один сезон. По-настоящему поможет подруге. Девушка закусила губу. Это было бы идеальным решением. Конечно, если Эндрю согласится. Сегодня вечером он прибудет сюда на ужин. Надо поговорить с ним до того, как все сядут за стол. Идея безумная, но попытаться стоит. Не только ради себя, но и ради несчастной Делии.

Довольная своим планом, Хелен вернула на место папин портрет и вознесла молитву за почивших родителей – Господи, помилуй их души, – хотя ей все еще казалось, что Бог поступил с ними несправедливо. Почему буйное море их поглотило, пощадив остальных членов немногочисленного экипажа? Само собой, ответа на этот вопрос никто не знал, ровно как и на вопрос о том, зачем леди Кэтрин предала страну и корону. Если бы не это, возможно, они с отцом остались бы живы и она сидела бы здесь, в этой комнате, и успокаивала дочь словами о том, что завтра они поедут во дворец вместе и волноваться не о чем: она будет рядом. Как и полагается.

Хелен встряхнула плечами, сбрасывая вернувшийся к ней детский гнев. Нет смысла сердиться на мертвых. Ни обида, ни тоска не вернут их к жизни.

Она снова принялась разглядывать портрет леди Кэтрин. Медальон был крошечным, не больше часов на цепочке, которые носят с собой джентльмены, и в два раза тоньше. Его легко спрятать. Если Хелен возьмет его с собой на встречу с королевой, мать как будто бы придет с ней, и об этом никто не узнает. Конечно, мысль сентиментальная. Даже слегка суеверная. Но разве не естественно для осиротевшей дочери мечтать хоть о каком-то присутствии матери в самый ответственный момент жизни?

Строгие правила выходного наряда не предполагали ничего лишнего, кроме веера, так что и думать было нечего о том, чтобы спрятать медальон в сумочке. В плотно прилегающие к коже перчатки его тоже не просунуть. Может, спрятать портрет в декольте? Хелен взглянула на свою узкую грудь. В отличие от домашнего платья, парадное стянуто лентами на груди, и вырез у него значительно более глубокий. Места не хватит. Более того, держать там образ матери было бы крайне неуважительно.

Как насчет того, чтобы сжать кулон в руке во время исполнения реверанса перед королевой Шарлоттой? Хелен накрыла миниатюру пальцами. Нет, ничего не выйдет. В одной руке положено держать веер, а другой придерживать длинный шлейф и юбку на кошмарном панье. Она и оглянуться не успеет, как выронит портрет. Если только не приспособит его к вееру. Между пластинками из слоновой кости «Верни Мартена» – редкого подарка дядюшки – вполне можно продеть ниточку, а на нее повесить медальон и спрятать его в руке.

Осмелится ли она?

Хелен вздохнула. Конечно нет. Тетушка столько сил вложила в благоприятный исход ее представления свету, и подобное нарушение приличий, если оно вскроется, будет расценено как черная неблагодарность за весь тот труд, который проделала эта милая леди. А если дядюшка об этом узнает, он впадет в бешенство. Совсем не хочется видеть его торжествующий взгляд, когда он произнесет: «Видите? Она соткана из той же темной материи, что и ее мать!»

Однако навязчивая идея взять с собой образ матери, чтобы получить ее благословение в этот важный день, не оставила девушку.

Она вновь накрыла пальцами портрет. Хелен решила, что возьмет его завтра в будуар и спрячет среди множества вещей на столике. По крайней мере, леди Кэтрин будет присутствовать при ее утреннем туалете.