Елисей Медведев – Алгоритм вне контроля. Последнее решение (страница 6)

В Мурманске тоже всё работало. Первые три секунды.

Он встал, прошёлся по лаборатории. От двери до окна – девять шагов. За окном был промышленный пейзаж: парковка, забор, корпуса на горизонте. Фонари горели жёлтым, и их свет ложился на мокрый асфальт мягкими бесформенными пятнами. Где-то вдалеке проехала машина – звук мотора поднялся и утонул.

Воронов вернулся к столу. Он открыл новое окно и начал считать. Если модуль Разумова продолжит оптимизироваться с такой скоростью, через десять циклов симуляции он исчерпает все очевидные улучшения и начнёт искать неочевидные. Через двадцать – начнёт модифицировать параметры, которые Воронов не заблокировал, потому что не подумал, что они могут измениться. Через пятьдесят – невозможно предсказать.

Алгоритм развивался быстрее, чем команда могла его понять. Это был факт, а не ощущение.

Разумов появился после обеда – в той же толстовке с капюшоном, с новой банкой энергетика и со светом в глазах человека, который не спал, но полон идей. Он не постучал. Он вообще никогда не стучал. Просто открывал дверь, входил и садился за свою станцию, как будто лаборатория была его личной квартирой, а все остальные – гостями.

Сегодня он принёс с собой не только ноутбук, но и планшет, на котором был открыт график. Он повернул планшет к Воронову, не здороваясь, без предисловий, как будто разговор, начатый вчера, просто был поставлен на паузу и теперь продолжался.

– Посмотри, что я нашёл.

На экране был график. Ось Х – время, разбитое на циклы симуляции. Ось Y – эффективность когерентного сложения, выраженная в процентах от теоретического максимума. Две линии. Красная – алгоритм Воронова с жёсткими правилами перестройки. Зелёная – с модулем самообучения Разумова. Красная шла ровно на уровне семидесяти двух процентов, с провалами до пятидесяти пяти при потере узла и восстановлением за две секунды. Зелёная шла на девяноста трёх процентах, с провалами до восьмидесяти двух и восстановлением за ноль восемь секунды.

Разница была не просто заметной. Она была ошеломляющей.

– Это же лучше, чем мы планировали! – Разумов ткнул пальцем в зелёную линию. Он не мог стоять на месте – ходил вокруг стола, жестикулировал, и банка энергетика в его руке раскачивалась опасно. – Тридцать процентов эффективности. На двадцати дронах. Представь, что будет на пятидесяти. На ста. На тысяче. Это не линейный рост, Алексей, это экспоненциальный. Чем больше узлов, тем больше пространство для оптимизации, тем лучше работает самообучение. Это как нейронная сеть – чем больше нейронов, тем умнее.

Воронов посмотрел на график. Он видел то же, что видел Разумов. Но он видел и другое.

– Лучше не значит безопаснее.

Разумов остановился. Банка перестала раскачиваться.

– Опять. Опять это слово. «Безопаснее». – Он сел на край стола – Марина убила бы его за это, если бы видела. – Алексей, послушай. Я не предлагаю отключить тормоза. Я предлагаю дать рою возможность учиться на собственных ошибках. Как люди учатся. Ребёнок падает, встаёт, падает снова. Каждый раз он лучше понимает равновесие. Ты не можешь написать инструкцию для каждого падения. Ты даёшь ему пол и гравитацию. Остальное он делает сам.

– Ребёнок весит десять килограммов и падает с высоты собственного роста, – сказал Воронов. – Дрон весит пятнадцать и падает с трёхсот метров. Это не одно и то же.

– Это метафора.

– Метафоры не летают. Дроны – летают. И падают.

Разумов замолчал на секунду. Потом спрыгнул со стола и подошёл к монитору Воронова. Он показал на сигнальную матрицу.

– Ты видел, что произошло между кадрами два и три?

– Оптимизация диаграммы направленности. Ты этого не программировал. Он нашёл это сам.

– Именно! И это работает лучше всего, что мы могли придумать. Потому что он перебрал тысячи вариантов за восемьсот миллисекунд. Мы бы считали это неделю. Может, месяц. И всё равно не нашли бы, потому что это противоречит учебнику. А он нашёл. Потому что ему плевать на учебник.

– Именно это меня и пугает, – сказал Воронов тихо.

Разумов посмотрел на него. Впервые за весь разговор на его лице не было ни сарказма, ни азарта. Было что-то другое. Что-то похожее на понимание. Или на попытку понять.

– Ты боишься не того, что он ошибётся. Ты боишься того, что ты не сможешь его контролировать.

Воронов не ответил. Потому что Разумов был прав. И потому что ответить означало бы объяснить, откуда этот страх. Объяснить про Мурманск, про Кузнецова, про столб дыма. Он не был готов.

– Есть разница, – сказал Воронов после паузы, – между «не предусмотрел» и «не могу предсказать». Первое – моя ошибка. Я могу её исправить. Написать восьмую схему, девятую, двадцатую. Второе – свойство системы. Его нельзя исправить. Можно только принять.

– Или использовать, – сказал Разумов.

Они смотрели друг на друга. Воронов видел в глазах Разумова то, чего не видел в своих: отсутствие страха. Разумов никогда не стоял на мёрзлой земле и не смотрел на дым над вышкой. Он не знал, каково это – когда твой алгоритм калечит людей. Для него код был задачей. Красивой, сложной, захватывающей задачей. Но только задачей.

Но может быть, именно поэтому он мог видеть то, чего не мог Воронов. Может быть, страх – это не только защита. Может быть, это ещё и слепота.

Воронов не знал. Но он знал одно: Разумов был прав насчёт масштабирования. Тысячу дронов не контролируешь вручную. Невозможно физически написать правила для всех случаев. Либо ты даёшь рою свободу учиться, либо ты остаёшься на двадцати дронах навсегда.

– Я подумаю, – сказал Воронов.

– Ты уже подумал, – сказал Разумов. – Просто ещё не признался.

Он надел наушники и повернулся к своему экрану. Через минуту из наушников донёсся приглушённый бас – тяжёлая музыка, под которую Разумов писал свой лучший код.

Звонок Соколова пришёл в четыре часа дня. Воронов ответил в коридоре, прислонившись к стене рядом с пожарным щитком. Коридор корпуса «В» на четвёртом этаже был длинным, узким, с линолеумом, который помнил ещё советские времена, и лампами дневного света, которые мигали через одну. Из туалета в конце коридора доносился звук капающей воды – он капал уже три недели, и никто не чинил.

– Алексей, я в Москве, – голос Соколова был тихим и быстрым, как всегда, когда он говорил что-то важное. Фоновый шум: аэропорт или вокзал, голоса, объявления. – Встречался с людьми из министерства промышленности. Заместитель министра, Глебов. Он видел отчёт о первом запуске. Они заинтересованы. Очень.

Воронов почувствовал, как желудок сжался. Это ощущение он знал – так было каждый раз, когда что-то начинало двигаться быстрее, чем он мог контролировать. «Заинтересованы» на языке Соколова означало «хотят результат вчера». А «очень» означало «и будут давить, пока не получат».

– Что они хотят?

– Демонстрацию. Сто дронов. Через два месяца.

Воронов закрыл глаза. Сто дронов. У них было двадцать. Масштабирование в пять раз – это не просто «больше дронов». Это другая физика. Другая математика. Двадцать узлов – это четыреста пар фазовых соотношений. Сто узлов – четыре тысячи девятьсот. Объём данных вырастает квадратично. Задержки синхронизации, которые на двадцати узлах укладывались в три наносекунды, на ста могут вырасти до тридцати. Перегрев процессоров – неизбежен: больше узлов, больше данных, больше вычислений, больше тепла. Двадцать минут полётного времени на дрон – при ста дронах и повышенной нагрузке может сократиться до двенадцати.

– Виктор Михайлович, сто дронов за два месяца – это нереально. Мы только что подняли двадцать. Нам нужно время на анализ, на доработку алгоритма, на решение проблемы перегрева, на…

– Алексей. – Голос Соколова стал жёстче. Фоновый шум стих – видимо, он вышел в тихое место. – Я не спрашиваю, можете ли вы. Я говорю, что нужно. Министерство не будет ждать. После январских инцидентов они уже потеряли два проекта, которые зависели от спутников. Один – система навигации для Северного морского пути. Второй – связь для арктических станций. Оба заморожены. Им нужна альтернатива. Сейчас. Не через год. Не через полгода. Сейчас.

– Но сто дронов без полной проверки – это риск. Мы не понимаем, как ведёт себя алгоритм на больших масштабах.

– Алексей, я понимаю ваши опасения. Но у меня нет выбора. И у вас тоже. Либо мы показываем результат – либо проект закрывают и деньги уходят в другой отдел. Вы знаете, сколько проектов стоит в очереди на финансирование?

Воронов знал. Не точную цифру, но достаточно, чтобы понимать: Соколов не преувеличивал. АО «ЗАСЛОН» был огромной компанией, но бюджет не был бесконечным. Каждый проект конкурировал с десятком других. И после январских спутниковых инцидентов деньги текли туда, где были быстрые результаты, а не туда, где были осторожные инженеры.

– Я поговорю с командой, – сказал он.

– Поговорите. Но Алексей – сроки не обсуждаются.

Соколов положил трубку. Воронов постоял в коридоре ещё минуту, глядя в окно. За стеклом был полигон – плоское поле, ангары, лесополоса на горизонте, серое небо с прожилками оранжевого на западе. Два дня назад над этим полем летали двадцать дронов, и он чувствовал себя так, будто мир изменился. Теперь мир менялся снова – но не так, как он хотел. Мир торопился. А Воронов не умел торопиться. Он умел проверять трижды и считать каждую переменную. Торопливость привела его в Мурманск.