Элис Манро – Тайна, не скрытая никем (страница 15)

На веранде, пристроенной к дому сзади, стояло старое кресло Альберта – стояло всю зиму, его не заносили в дом.

Миллисент боялась, что с Дорри что-нибудь приключилось. Несчастный случай с ружьем. Вдруг Дорри чистила ружье. Такое бывает. А может, она лежит где-нибудь в поле. Или в лесу. Среди прошлогодних листьев, молодых побегов лука-порея и волчьей стопы. Перелезала через изгородь и зацепилась за проволоку. Решила выйти на охоту в самый последний раз. И вдруг, при всей ее опытности, ружье выстрелило само. Миллисент раньше никогда не боялась за Дорри, зная, что та – очень осторожный и умелый охотник. Но, наверно, после происшествия этого года Миллисент стало казаться, что возможно все. Предложение руки и сердца, такая невозможная удача, заставит поверить и во внезапную катастрофу.

Но на самом деле Миллисент вовсе не этого боялась. Она так старательно представляла себе разные несчастья, чтобы спрятать свой подлинный страх.

Она подошла к открытой двери и окликнула Дорри. И так была готова к ответной тишине, зловещему равнодушию дома, только что покинутого жертвой несчастного случая (или до сих пор хранящего в своих недрах тело хозяина, ставшего жертвой… нет, навлекшего на себя несчастный случай), что у нее подогнулись колени при виде Дорри собственной персоной в старых рабочих штанах и рубахе.

– А мы тебя ждали. Мы тебя ждали к ужину.

– Я, должно быть, потеряла счет времени, – сказала Дорри.

– Что, у тебя все часы встали?

Миллисент немного пришла в себя, пока ее вели через заднюю прихожую, набитую привычным таинственным хламом. В доме пахло жарящейся едой.

На кухне было темно – окно загораживал буйно разросшийся куст сирени. Дорри готовила на дровяной плите, которая была в доме с самого начала. На кухне стоял старый кухонный стол с ящиками для ножей и вилок. Миллисент с облегчением заметила, что календарь на стене – этого года.

Дорри готовила себе ужин. Она как раз резала фиолетовую луковицу, чтобы бросить на сковородку к кускам бекона и ломтикам картошки. Вот тебе и «потеряла счет времени».

– Не обращай на меня внимания. Готовь дальше. Я поела, прежде чем пошла тебя искать.

– Я чаю заварила, – сказала Дорри. Чайник стоял на краешке плиты, и налитый в кружку чай оказался темным, как чернила.

– Я не могу уехать. – Дорри отдирала от сковороды прилипшие шкворчащие куски бекона. – Я не могу отсюда уехать.

Миллисент решила отнестись к этому так же, как относятся к словам ребенка, заявляющего, что он больше никогда в жизни не пойдет в школу.

– Хорошенькие новости для мистера Спирса. После того, как он приехал в такую даль.

Дорри слегка отодвинулась от плиты – сковородка начала плеваться кипящим салом.

– Сдвинь-ка ее, где жар поменьше, – посоветовала Миллисент.

– Я не могу отсюда уехать.

– Я слышала.

Дорри закончила готовить и выскребла результат на тарелку. Добавила кетчупа и два толстых ломтя хлеба, которыми собрала со сковородки растопленный жир. Села есть и замолчала.

Миллисент тоже села, пережидая. И наконец сказала:

– Объясни мне причину.

Дорри пожала плечами и продолжала жевать.

– Может быть, я чего-то не знаю. Ты что-то такое выяснила про него? Он бедный?

Дорри помотала головой:

– Богатый.

Значит, Мюриель была права.

– Тысячи женщин за это правую руку отдали бы.

– Мне все равно, – сказала Дорри. Прожевала, проглотила и повторила: – Мне все равно.

Миллисент поборола застенчивость и рискнула:

– Если ты думаешь о том же, о чем и я, то, может, ты зря беспокоишься. Часто мужчинам в возрасте это уже становится не надо.

– Ой, я не потому! Про это-то я все знаю.

«Ах, знаешь? Интересно, откуда это?» Дорри может сколько угодно воображать, что знает, оттого, что видела, как этим занимаются животные. Миллисент иногда думала, что ни одна женщина никогда не вышла бы замуж, если бы знала по-настоящему.

Но она все же сказала:

– Как выйдешь замуж, перестанешь замыкаться в себе и начнешь жить настоящей жизнью.

– Я и так живу.

– Ну тогда ладно, – ответила Миллисент, будто сдаваясь.

Она села и отхлебнула ядовитого чаю. На нее нашло вдохновение. Она выждала немного и сказала:

– Конечно, это твое дело. Безусловно. Но беда в том, что тебе будет негде жить. Здесь ты остаться не сможешь. Когда мы с Портером услыхали, что ты выходишь замуж, то выставили дом на продажу. И продали.

– Врешь, – немедленно ответила Дорри.

– Мы не хотели, чтобы дом пустовал и притягивал бродяг. Вот и продали.

– Вы бы ни за что со мной так не обошлись.

– Что значит «обошлись», если ты все равно собралась выходить замуж?

Миллисент уже сама верила своим словам. Скоро они и в самом деле станут правдой. Если выставить дом по заниженной цене, его кто-нибудь купит. Его еще можно привести в жилой вид. Или снести, разобрать на кирпичи и дерево. Портер будет только рад от него избавиться.

– Ты не выгонишь меня из дома, – сказала Дорри.

Миллисент молчала.

– Ты ведь врешь, правда? – спросила Дорри.

– Дай мне Библию. Я на ней поклянусь.

Дорри всерьез огляделась по сторонам:

– Я ее сейчас не найду.

– Дорри, слушай. Это все для твоего же блага. Может, тебе кажется, что я тебя выгоняю на улицу, но на самом деле я просто помогаю тебе решиться на то, на что ты сама решиться не можешь.

– Хм, – сказала Дорри. – А зачем?

Затем, что свадебный торт уже готов, подумала Миллисент, и атласное платье тоже готово, и обед заказан, и приглашения разосланы. И мы сделали кучу работы. Кое-кто скажет, что это ерундовая причина, но люди, которые так сказали бы, не стали бы убиваться ради других. Нечестно, когда такие труды идут насмарку.

Но это было еще не все. Говоря, что после замужества Дорри сможет жить настоящей жизнью, Миллисент не лукавила. И вообще, что имеет в виду Дорри, говоря, что не может уехать «отсюда»? Если то, что будет скучать по дому, – ну и подумаешь! От тоски по дому еще никто не умирал. Миллисент не собиралась обращать внимания на эти слова. Любой человек, которому, как Дорри, предложили уехать «отсюда», не имел права тут оставаться. Пренебречь такой возможностью – грех. Пренебречь из упрямства, из нерешительности, из глупости.

Миллисент почувствовала, что Дорри загнана в угол. Она вот-вот должна была уступить, впустить в себя мысль о том, что сейчас уступит. Кажется. Она сидела неподвижно, как пень в лесу, но не исключено, что этот пень внутри трухлявый.

Но тут Миллисент разрыдалась:

– Ох, Дорри! Не будь дурой!

Обе вскочили и бросились друг к другу в объятия, и тут уже Дорри была вынуждена утешать подругу, покровительственно похлопывая и поглаживая ее, а Миллисент все рыдала, повторяя слова, которые ни во что не складывались. «Счастлива». «Помочь». «Нелепо».

– Я буду присматривать за Альбертом, – сказала она, чуть успокоившись. – Носить цветы. И ни слова об этом обо всем не скажу Мюриель Сноу. И Портеру. Это никого не касается.

Дорри молчала. Чуточку растерянная, рассеянная, она будто крутила у себя в голове одну и ту же мысль, смиряясь с ее тяжестью и странностью.

– Чай просто ужасный, – сказала Миллисент. – Давай заварим такой, чтобы его можно было пить.

Она пошла и выплеснула свою чашку в помойное ведро.

Дорри стояла в тусклом свете из окна – упрямая, послушная, ребячливая женщина, загадочное и бесящее существо, но, кажется, Миллисент удалось ее укротить, чтобы услать прочь. В ущерб себе, думала Миллисент, – она и сама не осознавала, сколь велик этот ущерб. Она поглядела серьезным, но подбадривающим взглядом, пытаясь и Дорри втянуть в этот взгляд – отменяя только что пролитые слезы. Она произнесла:

– Жребий брошен.

На свадьбу Дорри пришла пешком.