Элис Манро – Танец блаженных теней (страница 35)

– Постой, Альва, – послушай, ты не голодаешь?

Это была не шутка. Мистер Ганнет не имел обыкновения шутить. На самом деле этот вопрос он задавал ей уже два или три раза. Казалось, что он чувствует ответственность за нее, когда она находится в этом доме, и очень важно, чтобы она была вдоволь накормлена. Альва успокоила его, покраснев от досады, – что она, телка?

– Я иду в кабинет за книжкой, – добавила она. – Миссис Ганнет мне разрешила…

– Да-да, бери любую, какую захочешь, – сказал мистер Ганнет и вдруг неожиданно открыл перед ней дверь кабинета и проводил к полкам. Там он остановился и спросил, нахмурившись: – Какая тебе нравится?

Он потянулся к полке с яркими корешками библиотеки приключений и исторических романов, но Альва сказала:

– Я никогда не читала «Короля Лира».

– «Король Лир», – сказал мистер Ганнет. – Хм…

Он не знал, где эту книгу искать, и Альва сама сняла ее с полки.

– И «Красное и черное» тоже не читала.

Это его впечатлило не так сильно, но эта книга как раз для нее, она не могла вернуться к себе в комнату с одним лишь «Королем Лиром». Альва вышла из кабинета очень довольная собой: она продемонстрировала ему, что способна не только есть. Мужчину «Король Лир» поразит сильнее, чем женщину Вот миссис Ганнет ничем не проймешь: служанка есть служанка.

Но, придя в свою комнату, Альва расхотела читать. Комната располагалась над гаражом, и в ней было очень жарко. Если сидеть на кровати, то помнется форма, а другой поглаженной у нее нет. Можно снять платье и сидеть в одной комбинации, но что, если миссис Ганнет вздумается позвать ее и идти придется немедленно? Альва стояла перед окном, глазея на улицу. Улица лениво изгибалась широким полумесяцем, тротуаров на ней не было, раз или два Альве приходилось по ней ходить, и она чувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение. И вечно на этой улице ни души. Дома далеко друг от друга, далеко от проезжей части, отгородившиеся изумрудными лужайками, альпийскими горками и живописными деревьями. Никто не показывался там, кроме садовников-китайцев, а вся садовая мебель, качели, столы располагались на лужайках с тыльной стороны домов, окруженных изгородями, каменными стенами и заборами в деревенском стиле. В этот день вся улица была заставлена припаркованными авто, из-за домов доносились разговоры и громкий смех. Несмотря на зной, нигде не было ни пятнышка, всё – и каменные, и белые оштукатуренные дома, и цветы, и разноцветные машины – казалось прочным и сияющим, аккуратным и совершенным. Нигде ни одного случайного предмета, куда ни взгляни. Улица походила на рекламную картинку, с которой чуть ли не агрессивно выплескивалась яркая волна летнего настроения. Альва чувствовала, что ее ослепляет все это – и смех, и люди, чья жизнь имела отношение к этой улице. Она присела на жесткий стул у старомодного детского письменного стола – вся мебель переехала в эту комнату из других, когда в них делали ремонт. Это было единственное место в доме, где все осталось нетронутым, не подходило одно к другому, все деревянные предметы были небольшими, приземистыми и неяркими. Она принялась писать письмо домой.

…И все другие дома тоже просто шикарные, большинство очень современные. На лужайках ни одного сорняка – у всех специально нанятые садовники, которые всю неделю день-деньской наводят красоту на то, что и так выглядит превосходно. Какие-то глупые люди – вечно носятся со своими идеальными лужайками и всем остальным. Они выходят из дому и терпят несовершенство время от времени, но все это очень сложно и должно быть только так, и не иначе. И так во всем, что бы они ни делали и куда бы ни шли.

Не переживай насчет того, что я тут одна-одинешенька, угнетаемая всеми подневольная служанка и все такое. Я никому не позволю собой помыкать. Кроме того, я не настоящая прислуга, это только работа на лето. С чего бы это мне чувствовать себя одинокой? Ничего подобного. Я лишь наблюдаю и изучаю, мне интересно. Нет, мама, конечно ж, я не могу есть с ними за одним столом, глупости какие. Это совсем не одно и то же, как когда нанимают помощницу. К тому же я предпочитаю есть одна. Если ты напишешь письмо миссис Ганнет, она даже не поймет, о чем это ты, и я совсем не против. Так что ничего не пиши!

Еще я считаю, что Марион лучше будет приехать в мой выходной вечер, тогда мы сможем встретиться в центре города. Я не особенно хочу приводить ее сюда. Я не знаю, как тут насчет прихода родственников прислуги. Если, конечно, она очень хочет, то пожалуйста. Просто не всегда могу предвидеть реакцию миссис Ганнет, вот и все. И я стараюсь относиться спокойно и не давать ей спуску. Впрочем, все с ней нормально.

Через недельку мы уезжаем на залив Джорджиан-Бей, и, конечно, я этого жду с нетерпением. Я смогу каждый день плавать, это она (миссис Ганнет) говорит и…

В комнате было настоящее пекло. Альва положила недописанное письмо под промокашку на столе. В комнате Маргарет играло радио. Она пошла по коридору к комнате Маргарет, надеясь, что та открыта. Маргарет не стукнуло еще четырнадцати, разница в возрасте компенсировала разницу во всем остальном, так что с Маргарет вполне можно было общаться.

Дверь была открыта, по всей кровати были разложены кринолины и летние платья Маргарет. Альва никогда не думала, что у нее их так много.

– Я, вообще-то, не упаковываюсь еще, – сказала Маргарет, – я же не чокнулась. Просто смотрю, что у меня есть. Надеюсь, что вещи в порядке и что они не слишком…

Альва прикоснулась к девичьим вещичкам на кровати, испытывая огромное наслаждение от этих нежных цветов, от изысканных лифов, ладно скроенных и богато отделанных, от кринолинов с хрустящими и причудливыми всплесками сетки. Вся эта одежда казалась ей прекраснейшим рукотворным воплощением невинности. Альва не завидовала, нет, к ней это не имело никакого отношения, все это было частью мира Маргарет – типичного образчика частной школы (короткие пиджачки, длинные черные чулки), хоккей, хор, летом – парусный спорт, вечеринки, мальчики в блейзерах…

– А куда ты это наденешь? – спросила Альва.

– В Оджибве. В отеле. Там у них танцы каждый уикэнд, все приплывают на лодках. Вечер пятницы для детей, а суббота для родителей и остальных гостей – вот туда я и пойду, – сказала Маргарет довольно угрюмо, – если не стану изгоем, как сестры Дэвис.

– Не волнуйся, – сказала Альва чуточку покровительственно, – все у тебя будет прекрасно.

– Я не очень люблю танцевать. Гораздо меньше, чем ходить под парусом, но что поделаешь – приходится.

– Тебе понравится, – сказала Альва.

Значит, намечаются танцы, катание на лодках, а она будет провожать их и встречать. Все именно так, как и следовало ожидать…

Маргарет сидела на полу, скрестив ноги, и смотрела на нее снизу вверх, личико у нее было туповатое и чистое.

– Как ты думаешь, пора мне уже начать целоваться этим летом?

– Да, – сказала Альва. – Я бы начала, – прибавила она почти мстительно.

Маргарет, похоже, растерялась. Она сказала:

– Я слышала, что Скотти поэтому не пригласил меня на Пасху…

Не было слышно ни звука, но Маргарет вскочила.

– Мать идет, – произнесла она одними губами, и почти тут же миссис Ганнет вошла в комнату с хорошо отрепетированной улыбкой на лице и сказала:

– Альва, вот ты где!

– Я рассказывала ей про остров, мамочка, – сказала Маргарет.

– Ох. Там страшно много бокалов скопилось, Альва, и они будут мешаться за обедом. И, Альва, у тебя есть чистый передник?

– Желтое мне так жмет, мамочка, я померила его…

– Дорогая, послушай, не стоит устраивать кавардак с примерками прямо сейчас, до отъезда еще целая неделя…

Альва спустилась, прошла через голубоватый холл, услышала серьезные, чуть навеселе голоса из кабинета и увидела, как дверь швейной комнаты тихонько закрылась изнутри при ее приближении. Она вошла в кухню, думая об острове. О целом острове, который принадлежит им, – куда ни бросишь взгляд, все их. И камни, и солнце, и сосны, и глубокие холодные воды залива. Что она там будет делать? Что там вообще делает прислуга? Она сможет поплавать в неурочное время, погулять в одиночестве, а иногда, когда им вздумается пойти в бакалею, может быть, и на лодочке покататься. Там не будет столько работы, как здесь, – так сказала миссис Ганнет. Она сказала, что служанки очень любили эти поездки. Альва подумала о других служанках, этих более одаренных, более сговорчивых девушках: неужели и вправду им нравилось? Что за неведомую ей свободу, что за смысл находили они в этом?

Она наполнила раковину, снова достала сушилку и принялась мыть бокалы. Непонятно почему она чувствовала тяжесть, тяжесть из-за жары, усталости и равнодушия и от долетающего отовсюду неразборчивого, смутного шума – жизней других людей, лодок, машин, танцев, от вида этой улицы, от обещанного острова, от грозного и непрерывного ослепительного сияния солнца. Ни слова сказать, ни рукой шевельнуть.

Надо не забыть перед обедом пойти наверх и сменить передник.

Она слышала, как открылась дверь. Это был кузен мистера Ганнета.

– Вот тебе еще стакан, – сказал он. – Куда его поставить?

– Куда хотите, – сказала Альва.

– Скажи «спасибо», – сказал кузен мистера Ганнета, и Альва обернулась, вытирая руки о передник, удивившись поначалу, а потом, совсем скоро, удивление как рукой сняло. Она ждала спиной к столу, а кузен мистера Ганнета слегка приобнял ее, как в знакомой игре, и потратил какое-то время, целуя ее в губы. – Она пригласила меня приехать на остров в августе, в какой-нибудь выходной, – сказал он.