Элис Манро – Танец блаженных теней (страница 28)

Мамуля неровно дышала к Клэру, но это не касалось остального семейства Маккуарри. Она считала, что чванство у них в крови. Помню, как год или два назад мы проходили мимо их особняка, и она что-то говорила там насчет не ходить по газонам Имения, а я ей ответила:

– Мамуля, через несколько лет я поселюсь здесь, это будет мой дом, поэтому не стоит говорить об Имении таким тоном.

Мы с мамой оглядели этот дом с темно-зелеными навесами и стилизованными староанглийскими вензелями «М», со всеми его верандами и витражными окнами в торцевой стене, напоминавшими церковные. Дом не подавал признаков жизни, но наверху лежала, да и сейчас лежит старая миссис Маккуарри – одна сторона тела у нее парализована, и она не может говорить. Днем за ней ухаживает Уилла Монтгомери, а Клэр – вечером. Старушку тревожат чужие голоса в доме, поэтому всякий раз, когда Клэр приводил меня к себе, мы разговаривали исключительно шепотом, чтобы она не могла меня услышать и впасть от этого в какой-нибудь паралитический припадок. Мама пристально посмотрела на меня и сказала:

– Забавно, что я не могу представить тебя с фамилией Маккуарри.

– Я думала, Клэр тебе нравится.

– Ну, разумеется, нравится, но я всегда думала о нем как о парне, с которым ты встречаешься по субботам, которого приводишь на обед в воскресенье, и никогда не думала, что вы с ним поженитесь.

– Подожди, увидишь, что будет, когда старая леди отдаст концы.

– Он так тебе и сказал?

– Это очевидно.

– Могу себе представить, – сказала мамуля.

– Не стоит обращаться со мной так, будто он оказывает мне милость, потому что, уверяю тебя, очень многие люди сочли бы, что все наоборот.

– Мне что, уже нельзя и рот открыть, чтобы ты не обиделась? – мягко спросила мама.

Раньше мы с Клэром прокрадывались в субботу вечером через боковую дверь и тихо-тихо, как два школьника, улизнувшие с уроков, готовили себе кофе и что-нибудь поесть в старомодной кухне с высокими потолками. Потом на цыпочках пробирались по задней лестнице в комнату Клэра и включали телевизор, чтобы она думала, будто он один. Если она его звала, я оставалась лежать одна в большой постели и смотрела передачу или разглядывала старые фотографии на стене – он в воротах хоккейной команды в старших классах, Хрюшка в выпускном платье, он с Хрюшкой и неизвестными мне друзьями на каникулах. Если она задерживала его надолго и мне становилось скучно, я под прикрытием телевизора спускалась по лестнице и снова пила кофе (я никогда не пила ничего покрепче, оставляя это Клэру). При свете из кухни я шла в столовую, выдвигала там ящики и разглядывала старухины скатерти, открывала дверцы буфета и ящик со столовым серебром, чувствуя себя воришкой. Но я все думала, почему я не должна получать удовольствие от этого и от имени Маккуарри, раз мне все равно не придется делать ничего такого, что я и так не делаю. Клэр сказал: «Выходи за меня» – вскоре после того, как мы начали встречаться, и я ответила: «Не приставай ко мне, я не хочу думать о замужестве!» И он отстал. Когда я сама несколько лет спустя завела об этом разговор, ему, кажется, было приятно. Он сказал: «Ну, мало кому из старых зубров вроде меня посчастливится услышать от такой хорошенькой девушки, что она хочет за него замуж». Я думала, погодите, вот выйду замуж, явлюсь в «Универмаг Кинга», так Хоуне у меня с ног собьется, старый мерин. Хотелось бы устроить ему веселую жизнь, но я сдержусь только из чувства приличия.

– Надо убрать эту открытку в шкатулку, – сказала я мамуле. – И не могу придумать для нас ничего получше на это время, чем пойти и вздремнуть.

Я пошла наверх и надела пеньюар (с китайской вышивкой – подарок Клэра). Намазав лицо кремом, я достала шкатулку, в которой хранятся открытки, письма и прочие памятки, и положила открытку вместе с прочими флоридскими весточками прежних лет и с теми, что из Банфа и Джаспера, Большого каньона и парка Иеллоустон. А потом, просто чтобы убить время, стала рассматривать свои школьные фотографии и табели, программку музыкального спектакля «Корабль ее величества „Фартук“»[8], который мы ставили в старших классах, и я там играла героиню, как ее там, – в общем, дочь капитана. Я помню, Клэр встретил меня на улице и наговорил мне приятностей, как я хорошо пела и как прекрасно выглядела, а я чуточку с ним пофлиртовала, просто потому, что он казался мне старым и неопасным, а меня хлебом не корми – дай пофлиртовать, и была так довольна собой. Интересно, удивилась бы я, если бы узнала тогда, что случится потом? Я тогда еще даже не встретила Теда Форджи.

Я узнала его письмо с первого взгляда. С тех пор я его не перечитывала ни разу но сейчас просто из любопытства развернула и принялась читать.

Обычно я терпеть не могу печатать письма на машинке – печатные буквы лишены человеческого тепла, но сегодня я так измотан всеми этими непривычными тяготами, что, надеюсь, ты простишь меня.

Печатные буквы или не печатные, но, едва взглянув на это письмо, я всегда ощущала такой прилив любви, если надо назвать как-то это чувство, прилив такой силы, что он сбивал меня с ног, расплющивал в лепешку. Тед Форджи проработал диктором на радиостанции Джубили около полугода – как раз в то время я заканчивала школу. Мамуля говорила, что он слишком стар для меня, – чего она никогда не говорила о Клэре, – а Теду было-то всего двадцать четыре. Он два года провел в санатории для туберкулезников, болезнь состарила его. Мы часто гуляли на Салливен-Хилл, и он рассказывал мне, что жил, глядя смерти в лицо, и понял, как дорога ему близость человеческого существа, но ему выпало одиночество. Он говорил, что хотел бы только уткнуться мне в колени и плакать, но все время, пока он мог что-то делать, он делал совсем другое. Когда он уехал, я просто превратилась в лунатика. Я просыпалась только под вечер, когда приходила на почту, и коленки у меня дрожали, пока я открывала ящик в надежде найти там письмо. Но после этого письма больше писем не было. Никогда. Меня тревожили те места, где мы с ним бывали. Салливен-Хилл, радиостанция, кофейня в «Квинс-отеле». Не знаю, сколько часов я просидела в этой кофейне, мысленно вновь повторяя каждый наш разговор, представляя себе каждое выражение его лица, не понимая еще, что никакие мои желания не в силах заставить его снова войти в эту дверь. Здесь я подружилась с Клэром. Он сказал, что у меня такой вид, будто меня надо развеселить, и рассказал мне несколько своих историй. Я никогда не посвящала его в свои беды, но, когда мы начали встречаться, я объяснила ему, что дружба – это все, что я могу предложить. Он сказал, что благодарен мне и постарается потерпеть. И он старался.

Я дочитала письмо до конца и подумала, уже не в первый раз подумала, что, прочтя это письмо внимательно, любой дурак понял бы, что другого письма никогда не будет.

Я хочу, чтобы ты знала, как я благодарен тебе за твою нежность и понимание. «Нежность» – это единственное слово, которое застряло тогда у меня в памяти, вселяя надежду. Я подумала, что собиралась уничтожить это письмо, как только мы с Клэром поженимся. Так почему бы не сделать это сейчас? Я разорвала листок надвое, потом еще пополам, и это было так же легко, как рвать тетрадки после школы. Затем, чтобы не выслушивать от мамули насчет содержимого моей корзины для бумаг, я смяла обрывки в комок и бросила в сумочку. Дело было сделано, я легла на кровать и стала думать о всяком разном. Например, не будь я в ступоре из-за Теда Форджи, смогла бы я иначе взглянуть на Клэра? Нет, скорее всего. Не будь я в таком ступоре, я бы вообще не взглянула на Клэра, я бы уехала, и все было бы по-другому. Но нет смысла теперь об этом думать. Суматоха, которую он поначалу устроил вокруг меня, вызывала во мне жалость. Я смотрела на его круглую лысую голову, слушала все его охи-вздохи и думала: что еще я могу, кроме как быть с ним вежливой? Он на большее и не рассчитывал, ни на что большее, только бы я лежала там и отдавалась ему, и я привыкла к этому. Я оглядывалась в прошлое и думала, неужели я так бессердечна, чтобы просто лежать, позволять ему хватать меня, и любить меня, и стонать мне в шею, неужели я могу слушать то, что он мне говорил, и ни разу не сказать ни единого слова любви в ответ? Я никогда не хотела быть бессердечной и никогда не унижала Клэра, и разве не я отдавалась ему, ну, в девяти случаях из десяти?

Я слышала, как мамуля проснулась и пошла ставить чайник, теперь она попьет чая за газетой. Но чуть погодя она вдруг вскрикнула так, что я испугалась, решив, будто кто-то умер, соскочила с кровати и бросилась в коридор, но мама уже поднималась по лестнице мне навстречу со словами: «Ты спи-спи, прости, пожалуйста, я нечаянно». Я вернулась в кровать и слышала, как она звонит кому-то по телефону – наверное, какой-нибудь старой подружке – обсудить газетные новости, а потом, кажется, я задремала.

Меня разбудил звук подъехавшей машины, кто-то вышел оттуда и пошел по центральной дорожке. Может, Клэр вернулся раньше? А потом, в каком-то полусонном бреду, я подумала: хорошо, что я порвала то письмо. Но это были не его шаги. Мамуля открыла входную дверь, упреждая звонок, и я услышала голос Альмы Стоунхаус – моей лучшей подруги, которая преподает в средней школе в Джубили. Я вышла в коридор и окликнула ее, перегнувшись через перила: