Элис Манро – Плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет, своей назовет (страница 64)

Из дома выехал слишком рано. Посетителей не пускают до двух дня. Сидеть и ждать в машине на парковочной площадке не хотелось, поэтому он заставил себя свернуть не туда, куда надо.

Стояла оттепель. Снегу оставалось еще много, но ослепительный и жесткий пейзаж последних недель съежился и оплыл. Не вполне белые кучи под серым небом выглядели как раскиданный в полях хлам.

В поселке неподалеку от «Лугозера» он нашел цветочный киоск и купил огромный букет. Прежде он никогда не дарил Фионе цветы. Да и никому не дарил.

В двери корпуса вошел, чувствуя себя несчастным влюбленным или виноватым мужем из какого-нибудь комикса.

– Вау! Нарциссы! Им вроде бы рановато еще? – удивилась Кристи. – Вы, должно быть, потратили целое состояние.

Пройдя по коридору чуть вперед, она включила свет в каком-то то ли большом встроенном шкафу, то ли маленькой кухоньке, где, пошарив, отыскала вазу. Кристи оказалась молодой, но располневшей женщиной, выглядевшей так, словно она сдалась по всем фронтам, кроме волос. Волосы у нее были золотистые и чуть не светились. Но прическа – пышная, как у буфетчицы или стриптизерши, – совсем не шла ее простецкому лицу и телу.

– Вон там, туда, – сказала она и кивком обозначила направление по коридору. – Фамилия указана на двери.

А, вот и фамилия на табличке, украшенной изображением синичек. Подумал – постучать? или не надо? – постучал, толкнул дверь и позвал по имени.

А ее там и нет. Дверца встроенного шкафа закрыта, кровать заправлена. На тумбочке ничего, лишь коробка с салфетками и стакан воды. Нигде ни фотографии ни одной, ни вообще никакой картинки; книг и журналов тоже не видно. Наверное, требуют, чтобы все убиралось в шкаф.

Он двинулся обратно к сестринскому посту, где была стойка, как в регистратуре.

– Нет? – сказала Кристи с удивлением, которое показалось ему наигранным.

Он поколебался, приподнял цветы.

– О’кей, о’кей, давайте вот сюда букет поставим.

Вздохнув, будто приходится иметь дело с неуклюжим ребенком (первый раз в первый класс), она привела его по коридору в центральный огромный зал, освещенный через широкие прозрачные панели в потолке, напоминающем своды храма. Вдоль стен сидят люди в креслах, другие за столами ближе к середине, полы в коврах. Таких стариков, чтобы совсем уж плохо выглядели, нет. Пожилые, конечно (некоторые немощны настолько, что нуждаются в креслах-каталках), но вид у всех приличный. А какие бывали тягостные картины, когда они с Фионой приезжали навестить мистера Фаркара! Неопрятная поросль на подбородках у старух, у кого-то глаз выпучен, торчит, как гнилая слива. Трясущиеся руки, свернутые на сторону головы, что-то бессмысленно себе под нос бормочут… А теперь такое впечатление, будто у них тут произвели прополку и худших куда-то извели. Или, может быть, появились новые лекарства, хирургические возможности; может, теперь все эти изъяны и уродства лечат, как и разного рода недержание вплоть до речевого; как быстро движется наука: всего несколько лет назад этих возможностей не было.

Тут, правда, тоже одна бабулька явно не в себе, сидит у рояля и тоскует. Время от времени тычет пальцем в клавиши, но никакой мелодии не выходит. Еще одна женщина, которую почти заслоняет собой кофейный автомат с пирамидкой пластиковых стаканчиков, смотрит так, будто от здешней скуки обратилась в камень. Хотя нет! – это же явно сотрудница заведения: на ней та же форма со светло-зелеными брюками, что и на Кристи.

– Видите? – понизив голос, сказала Кристи. – Просто подойдите, поздоровайтесь и постарайтесь не испугать. Имейте в виду, что она может вас и… Ладно. Давайте.

Тут и он увидел Фиону, которая сидела к нему в профиль рядом с одним из карточных столиков, но не играла. Ее лицо выглядело слегка одутловатым, складка на щеке даже заслоняла уголок рта, чего раньше не наблюдалось. Она смотрела за игрой мужчины, к которому сидела ближе всех. Тот держал карты чуть повернутыми, чтобы их могла видеть и она. Когда Грант подошел к столу ближе, Фиона подняла взгляд. Они все подняли взгляды – все игроки, сидевшие за столом, – и с неудовольствием на него посмотрели. И тут же опять уставились в свои карты, как бы отметая всякую мысль о возможном вторжении.

Но Фиона улыбнулась своей кривенькой, смущенной, лукавой и очаровательной улыбкой, отпихнула стул и подошла к нему, приложив палец к губам.

– Бридж, – прошептала она. – Ужасно серьезная игра. Они на ней просто двинулись. – И, увлекая его к кофейному столику, продолжала болтать: – Помню, в колледже я сама вроде них была. Бывало, лекции побоку, завалимся с подружками в комнату отдыха, закурим – и давай резаться в карты, как шпана последняя. Одну звали Феба, а вот других не помню.

– Феба Харт! – вспомнил Грант.

В памяти нарисовалась маленькая черноглазая девчонка с впалой грудью, – а ведь теперь она, поди, умерла уже. Вот они сидят – и Фиона, и Феба, и те другие, – окутанные облаками дыма и азартные, как ведьмы.

– А ты что, тоже ее знал? – удивилась Фиона, адресуя свою улыбку теперь как бы той женщине, что обратилась в камень. – Ты чего-нибудь хочешь? Чашечку чаю? Боюсь, кофе здесь не очень-то…

В обозримом прошлом Грант никогда не пил чай.

Он так и не смог обнять ее. Каким-то образом и голосом, и улыбкой – такой, казалось бы, знакомой, – да хотя бы и тем, что и картежников, и даже кофейную женщину она словно заслоняла от него (а одновременно и его от их неудовольствия), Фиона делала это невозможным.

– А я тебе цветы принес, – сказал он. – Подумал, пригодятся – надо бы оживить твою комнату. Я заходил туда, но тебя там не было.

– Конечно не было, – сказала она. – Я ведь здесь.

Грант помолчал.

– А у тебя, я вижу, новый приятель. – Он кивнул в сторону мужчины, с которым она сидела рядом.

В тот самый момент мужчина бросил взгляд на Фиону, и она обернулась – то ли слова Гранта заставили ее это сделать, то ли спиной почувствовала взгляд.

– А, это просто Обри, – сказала она. – Самое смешное, что я знала его когда-то много-много лет назад. Он работал в магазине инструментов, куда наведывался мой дед. Мы непрестанно задирали друг друга, дразнились, а назначить мне свидание у него не хватало духу. Пока он в самый последний уик-энд не пригласил меня на бейсбол. Но когда игра закончилась, за мной приехал дед, посадил в машину и увез. Я тогда к ним приезжала на лето. Ну, то есть к деду с бабкой: они жили на ферме.

– Фиона! Я знаю, где жили твои дед с бабкой. Как раз в том доме, где теперь живем мы. Жили.

– Правда? – сказала она, все это пропустив мимо ушей, потому что тот игрок вновь устремил на нее взгляд, в котором была не просьба – приказ.

Мужчина был примерно того же возраста, что и Грант, может, чуть старше. На лоб у него падали густые жесткие седые волосы, а кожа была морщинистой, но бледной, желтовато-белой, как старая помятая лайковая перчатка. Его длинное лицо было исполнено достоинства и печали, и во всем облике проглядывало что-то от красоты сильного, но сломленного престарелого коня. Но к Фионе его отношение вовсе не было сломленным.

– Я лучше вернусь туда, – сказала Фиона, и ее недавно раздобревшее лицо пошло красными пятнами. – Он вбил себе в голову, что не может играть, когда меня нет рядом. Глупости, я ведь и правила игры помню смутно. Боюсь, что я должна… Прости, пожалуйста.

– А скоро ты освободишься?

– Да, наверное. Но это – как пойдет. Если подойти к той мрачной даме и вежливо попросить, она нальет тебе чаю.

– Нет-нет, спасибо, – сказал Грант.

– Ладно, я пошла тогда, ты ведь найдешь чем заняться? Тебе, должно быть, все это кажется странным, но ты привыкнешь: к этому так быстро привыкаешь! Скоро всех будешь знать. Некоторые тут, правда, с большим-большим приветом – ну, ты ж понимаешь, – так что ожидать, что все будут знать тебя, – это вряд ли.

Она вновь угнездилась на своем стуле и что-то сказала Обри на ухо. Легонько похлопала пальцами по его руке.

Грант отправился на поиски Кристи и встретил ее в коридоре. Та толкала тележку, на которой стояли кувшины с яблочным и виноградным соком.

– Одну секундочку, – бросила она ему и сунула голову в какую-то дверь. – Яблочного сока не хотите? Виноградного? Печенья?

Он подождал, а она наполнила два пластиковых стакана и внесла в комнату. Быстро вернулась, положила на две тарелочки марантовые кексы.

– Ну как? – спросила она. – Неужто вы не рады видеть, как она активна, во всем участвует и так далее.

Грант помолчал.

– А она, вообще, знает, кто я такой?

Он все не мог взять в толк. Не исключено, что она его разыгрывает. Это было бы вполне в ее духе. Она ведь даже выдала себя немножко – слегка в конце тирады пережала, говоря с ним так, будто принимает за новенького.

Если это был только пережим. И если это был розыгрыш.

Но коли так, разве она не побежала бы за ним следом, не рассмеялась, радуясь, что ее шутка так здорово удалась? И уж конечно, не могла просто вернуться к этим их картам, притворившись, что о нем даже не помнит. Это было бы слишком жестоко.

– Вы просто застали ее не в самый удачный момент. Она увлечена игрой, – сказала Кристи.

– Да она ведь даже не играла!

– Ну так ее приятель играл. Обри.

– А кто он, этот Обри?

– Да просто Обри. Ее приятель. Хотите соку?

Грант покачал головой.

– Да ладно вам, – сказала Кристи. – Эти их привязанности… Какое-то время – да, бывает. Друзья-подружки прямо не разлей вода. Это фаза такая.