Элис Манро – Луны Юпитера (страница 51)

Зато нашим детям эти тягучие годы запомнятся на всю жизнь. Их память сохранит дворовые закутки, куда не ступала моя нога.

– Неужели у Николы не возникло желания меня увидеть? – спросила я.

– У нее редко возникает желание кого-нибудь увидеть, – ответила Джудит.

Прибавив шагу, она тронула Дона за локоть.

Я узнала это прикосновение – виноватое, тревожное, ободряющее. Таким прикосновением ты даешь мужчине понять, что благодарна, что ценишь его терпение и предпринятые ради тебя усилия, хотя они, возможно, слегка ущемляют его чувство собственного достоинства. Когда моя дочь таким жестом прикоснулась к мужчине, к мальчишке, я вмиг состарилась: больше, чем состарюсь, когда пойдут внуки. Я ощутила ее участливое волнение и догадалась, что за этим последуют искупительные знаки внимания. Моя дерзкая, крепенькая, светловолосая, искренняя девочка. С какой стати я решила, что она всегда будет прямолинейной, тяжеловесной, самоуверенной? А ведь я точно так же твержу, что Никола – скрытная, нелюдимая, холодная, сексапильная. Много найдется людей, которые с этим поспорят.

Утром Дон и Джудит отбыли в Мексику. А мне захотелось встретиться с кем-нибудь из тех, кто не состоит со мной в родстве и не ожидает от меня ничего сверхъестественного. Я позвонила своему бывшему возлюбленному, но попала на автоответчик: «С вами говорит Том Шеперд. До конца сентября меня не будет в городе. Пожалуйста, оставьте свое сообщение, имя и номер телефона».

Голос Тома звучал настолько приятно и узнаваемо, что я раскрыла рот и чуть не спросила, как понимать эту чушь. Но спохватилась и повесила трубку. Чувство было такое, словно он нарочно меня обманул: назначил свидание в людном месте, а сам не пришел. Однажды такое было, как сейчас помню.

Хотя часы даже не показывали полдень, я налила себе стаканчик вермута и позвонила отцу.

– Надо же, – сказал он. – Еще четверть часа – и ты бы меня не застала.

– Собираешься в центр?

– В центр Торонто.

Он объяснил, что ложится в больницу. Лечащий врач в Далглише дал ему направление, которое следовало предъявить в отделении экстренной помощи.

– Экстренной помощи? – удивилась я.

– У меня не экстренный случай. Просто доктор считает, что таким способом мы облегчим госпитализацию. У него в этой больнице есть связи. А если в порядке очереди, то ждать придется не одну неделю.

В итоге я схватила напрокат машину, помчалась в Далглиш, повезла отца в Торонто и к семи часам доставила его в отделение экстренной помощи.

Перед тем как распрощаться с Джудит, я уточнила:

– Как по-твоему, Никола знает, что я остановилась у тебя?

– Во всяком случае, я ей говорила, – ответила Джудит.

Время от времени раздавались телефонные звонки, но это звонили какие-то подружки Джудит.

– Как видно, придется на это пойти, – сказал отец. (Дело было на четвертый день. За ночь его настрой изменился на противоположный.) – Будем надеяться, выдержу.

Я не знала, что он хочет от меня услышать. Возможно, подумалось мне, ждет, чтобы я запротестовала, начала отговаривать.

– И когда же?

Я сказала, что схожу помыть руки, а сама отыскала сестринский пост. Там сидела женщина, которую я приняла за старшую медсестру. Во всяком случае, у нее были седые волосы и доброжелательное, серьезное лицо.

– Это правда, что моему отцу послезавтра предстоит операция?

– Да.

– Мне нужно хоть с кем-то обсудить этот вопрос. Я считала, что операция, по общему мнению, ему не показана. По причине возраста.

– Решение принимает сам пациент по согласованию с врачами. – Она улыбнулась, но без тени снисходительности. – Это всегда непростое решение.

– Какие у него результаты анализов?

– Ну, я видела далеко не все.

Я не сомневалась, что она видела их все. В следующий миг она сказала:

– Надо реально смотреть на вещи. Но врачи у нас очень квалифицированные.

Когда я вернулась в палату, отец изумленно выпалил:

– Без-брежные моря.

– Что? – не поняла я.

Мои мысли были о том, знает ли он, на сколь долгий – или краткий – срок может рассчитывать. Мои мысли были о том, что в эту обманчивую эйфорию его ввергли, скорее всего, таблетки. А может, он просто надумал рискнуть. Однажды, рассказывая мне случаи из своей жизни, он произнес такую фразу: «Я вечно опасался идти на риск».

Раньше я говорила знакомым: отец никогда не сожалел о том, как сложилась его жизнь; но это не так. Просто он к ней не прислушивался. Он сам признавал, что напрасно не пошел в армию как вольнонаемный работник – поправил бы свои дела. Напрасно после войны не открыл свое деревообрабатывающее производство. Напрасно не уехал из Далглиша. А однажды сказал: «Всю жизнь небо коптил, да?» Но он над собой подшучивал: если такие слова произносятся всерьез, это уже трагедия. Декламируя стихи, отец тоже всегда подпускал насмешливые нотки, чтобы никто не подумал, что он заносится и сам получает удовольствие.

– Безбрежные моря, – повторил он. – «Остались позади туманные Азоры, / И Геркулесовы врата им пройдены не зря; / А впереди не ждут спокойных бухт узоры, Ждут впереди одни безбрежные моря».[56] У меня всю ночь это вертелось в голове. Но как ты думаешь, смог я вспомнить, какие моря? Не смог. «Безлюдные»? «Бескрайние»? Горячо, да не то. Но вот сейчас ты вошла в палату, я думал совершенно о другом, а слово само собой всплыло. Так всегда бывает, верно? Оно и неудивительно. Я задаю своему мозгу вопрос. Ответ заложен изначально, только я не могу проследить за всеми связями, которые включает мозг, чтобы до него добраться. Как компьютер. Ничего особенного. Видишь ли, в моем положении есть одна закавыка: любая вещь, которая не поддается мгновенному объяснению, подталкивает тебя… ну, к тому, чтобы сделать из нее тайну. Чтобы поверить… ну, сама понимаешь.

– В существование души? – с легкостью выдала я – и ощутила устрашающий прилив любви и узнавания.

– Ну, можно, наверное, и так выразиться. Видишь ли, когда я оказался в этой палате, вот здесь лежала кипа газет. Кто-то оставил. Бульварные листки, я никогда в их сторону не смотрел. А тут взялся читать. Я всегда читаю, что под руку подвернулось. Так вот, наткнулся я на серию материалов о людях, которые с медицинской точки зрения умерли – в основном от остановки сердца, – а потом были возвращены к жизни. И поведали, чем запомнилось им то время, когда они были мертвы. Раскрыли свои ощущения.

– Приятные или наоборот? – спросила я.

– О, приятные. Еще какие. Человек взмывает к потолку, сверху взирает на себя и видит, как над ним – над его телом – колдуют врачи. Потом взмывает еще выше – и узнает своих близких, которые умерли до него. Не то чтобы видит, но как бы чувствует. Временами он слышит какое-то тихое пение, временами видит… как называется свет или луч, который исходит от человеческой личности?

– Ауру?

– Да-да. Только в отсутствие личности. Вот, пожалуй, и все, что человек успевает заметить; а потом внедряется в собственное тело – и на него обрушивается смертельная боль и все прочее; это и есть возвращение к жизни.

– И это тебя убедило?

– Как тебе сказать… Все дело в том, хочешь ты сам верить в такие штуки или не хочешь. Если хочешь верить, если хочешь воспринимать это всерьез, то придется воспринимать всерьез и все остальное, что печатают в таких газетенках.

– И что же там печатают?

– Всякую чушь: исцеление от рака, исцеление от облысения, истерики по поводу молодежи и расхищения социалки. Сплетни о кинозвездах.

– Да. Понимаю.

– В моем положении приходится быть начеку, – сказал отец, – чтобы не задурить себе голову. – А потом добавил: – Нужно обсудить кое-какие практические вопросы, пока не поздно. – И проинструктировал меня насчет своего завещания, дома, участка на кладбище. Все просто.

– Может, позвонить Пегги? – предложила я.

Пегги – это моя сестра. Муж у нее астроном, живут в Виктории.

Отец призадумался.

– Наверное, стоит им сообщить, – сказал он наконец. – Только скажи, чтоб не волновались.

– Хорошо.

– Нет, погоди. Сэм в конце недели должен лететь на конференцию, и Пегги рассчитывала его сопровождать. Не хочется, чтобы они думали, будто обязаны перекраивать свои планы.

– А где будет конференция?

– В Амстердаме, – с гордостью сказал отец.

Он действительно гордился зятем, отслеживал все его и статьи и монографии. Брал в руки книгу и говорил: «Ты это видела, а? И ведь ни слова не понять!» – с полным восхищением, в котором все же сквозили насмешливые нотки.

«Астроном Сэм, – повторял он. – И трое маленьких астрономчиков». Так он называл своих внуков, которые способностями и почти трогательным нахальством, невинным напористым хвастовством действительно пошли в отца. Учились они в частной школе, где поддерживалась старомодная дисциплина и с пятого класса преподавалось дифференциальное и интегральное исчисление. «И собаки, – мог продолжить отец, – которые прошли курс дрессировки. И Пегги…»

Но стоило мне вставить: «По-твоему, она тоже прошла курс дрессировки?» – как он тут же прекратил эту игру. Полагаю, что в гостях у Сэма и Пегги он в такой же манере отзывался обо мне: намекал на мое легкомыслие, подобно тому как намекал мне на их занудливость, отпускал в мой адрес незлобивые шутки, не скрывал своего изумления (или делал вид, будто не скрывает своего изумления) тем, что находятся люди, которые платят за мою писанину. Он делал это вынужденно, чтобы никто не заподозрил его в хвастовстве, но сразу ставил заслон, если насмешки становились чересчур жесткими. И конечно же, потом я обнаружила у него в доме кое-какие посвященные мне материалы – несколько журналов, газетные вырезки, которые он бережно хранил, а я даже не вспоминала.