Элис Манро – Давно хотела тебе сказать (страница 44)
– Мне вообще легче, потому что я вторая дочь, – говорила ей Джун в присутствии других. – Я свободна от чувства вины. Вся вина лежит на Эйлин.
И, ощущая на себе доброжелательные, но пристальные взгляды будущих психологов и социологов, Эйлин, уже превратившаяся в серьезную угрюмую старшекурсницу, сгибалась под чувством вины. Она продолжала уныло посещать напрасно выбранные, ненужные ей курсы по литературе. Не радовал и хмурый любовник (Хауи – за этого человека она потом вышла замуж, а позже развелась). В общем, Эйлин беспомощно металась туда-сюда, как летучая мышь при свете дня. И при этом диву давалась, глядя на сестру: как Джун сумела всего за год избавиться от своей подростковой пухлости, от полного неумения говорить, от наивности, зависимости, робости и чувства благодарности? Кто бы мог вообразить, что у нее откуда-то возьмется громкий смелый голос, румянец на щеках и нервное, вечно куда-то спешащее, всегда жаждущее новых ощущений тело? Кто бы мог представить, что она станет такой уверенной в себе? Всего пару лет назад Джун еще писала стихи, читала книги, которые уже прочла Эйлин, и, похоже, подумывала – не пойти ли по пути старшей сестры? Как бы не так.
То, что она не стала подражать старшей, оказалось в высшей степени разумно. Эйлин вышла замуж за Хауи, журналиста со странностями, который бросил ее с маленькой дочерью на руках. Джун же вышла за Эварта и принялась устраивать гнездо. Эйлин никак не могла наладить свою жизнь, она то продиралась сквозь кризисы, то отвлекалась на соблазны. Жизнь Джун, напротив, была распланирована, выстроена, осознанна, эта жизнь была
Может быть, и теперь возникла такая «непредвиденная ситуация»?
– Вот смотри, это Дуглас помогал мне сажать на прошлой неделе, – сказал Эварт, указывая на низкорослый колючий куст.
Он произнес имя сына так же, как Джун, – самым обыденным тоном, без запинки. Впрочем, природная деликатность и неуверенность несколько смягчали его решимость, и она пугала не так, как железная твердость Джун. Он заговорил о японских садах. Рассказал, что некогда в Японии существовали строгие правила, регулирующие высоту камней, которыми выкладывали дорожки для прогулок. Для императора устанавливалась высота шесть дюймов, а для нижестоящих – пониже, в зависимости от ранга, вплоть до полутора дюймов для простолюдинов и женщин. Затем он пустил воду.
– Звук воды в японском саду не менее же важен, чем планировка. Вот здесь она должна перелиться, смотри. Получится что-то вроде миниатюрного водопада, разделенного скалой. Все выполнено в определенном масштабе. Возникает удивительный эффект: если смотреть только сюда, и никуда больше, то через некоторое время покажется, будто ты глядишь на настоящий водопад и видишь реальный пейзаж.
Он принялся рассказывать о том, как подведена вода, – о системе подземных труб. Чем бы Эварт ни занимался, он всегда входил во все тонкости и пылал энтузиазмом. Казалось, он знает даже больше тех, кто посвятил подобному делу всю жизнь. Возможно, это происходило оттого, что у него самого не имелось такого важного занятия: ему не надо было зарабатывать на хлеб.
Значит, для них несчастье – только случай, непредвиденная ситуация? А почему бы и нет? Случай продемонстрировать и проверить те ценности, которыми мы живем. Эварт и Джун обязательно подчеркнули бы, что придерживаются определенных ценностей.
Он погиб в автокатастрофе. Три других мальчишки, ехавшие с ним в машине, отделались легкими травмами.
Пухлый мальчик. Сидя в самолете, Эйлин пыталась как следует припомнить Дугласа. Волосы белокурые, длинные, он перехватывал их ленточкой – прямо как его мать. Но увлечений своего длинноволосого поколения не разделял. Измененные состояния сознания, сверхчувственный опыт – все это было не его. Он тяготел к сиюминутному, материальному, интересовался наукой, полетами на Луну, спортом (правда, только как зритель), даже биржей. Был похож на отца страстью к собирательству и педантичностью. Обожал все объяснять. Друзей у него было мало. Гулял один вокруг дома – замкнутый, неприступный, высокомерный, попивая диетическую кока-колу. У Эварта и Джун было принято заполнять выходные и праздники разными мероприятиями для всей семьи. У них имелась своя яхта. Они ходили в походы: поднимались в горы и спускались в пещеры. Катались на лыжах и коньках, а недавно приобрели еще и спортивные велосипеды с десятью скоростями. Эйлин думала, что Дуглас наверняка принимал во всем этом участие – попробуй уклонись, – хотя при его неуклюжей фигуре и склонности к домашней жизни… вряд ли все это было ему по душе. Он посещал экспериментальную школу, которая сильно зависела от финансовой поддержки его родителей. Там исповедовали свободу, там царил культ творческого усилия, – и все это тоже вряд ли было ему по вкусу. Впрочем, Эйлин могла только строить догадки. Сам Дуглас не подал бы виду. Он не был романтиком в душе и не стал бы разыгрывать из себя ни бунтаря, ни скептика.
Его отец присел, чтобы дотянуться до куста и показать ей разные виды игл. Он рассказывал о требовательности этого растения, о составе почвы, о воде, об удобрениях. Неужели он за ней ухаживает? Вообще-то Эварта нельзя было назвать привлекательным мужчиной. Толстый зад, самодовольный вид. Нет, ничего хорошего, особенно со спины. Однажды Джун поведала Эйлин, что они с Эвартом ходили на порнофильмы вместе с другими семейными парами из «группы роста» при унитарианской церкви. Хотели получить свежий импульс. Эйлин потом рассказывала про это знакомым – иронизировала над сестрой, даже превратила это в дежурную шутку. Теперь ей казалось, что смеялась она зря. Не потому, что это нехорошо, как одно время она сама себя попрекала, а потому, что это свидетельствовало о ее полном непонимании. Серьезность Джун исключала шутки. У них тут была выработана система усвоения знаний, которая перемалывала все – и все обращала себе на пользу. Японские сады, порнофильмы, случайную смерть. Они ни от чего не отворачивались, все тщательно пережевывали, разлагали на составные части, перерабатывали и уничтожали.
После поминальной службы в дом приехало множество друзей семьи, соседей, а также приятелей детей. Эти последние расположились внизу, в комнате для игр, напротив огромного камина. Многие из подростков называли себя друзьями Дугласа. Возможно, это так и было. Привезли с собой гитары, блок-флейты, свечи. Одна девушка явилась завернутая в лоскутное одеяло. Позвонив в дверь, она спросила чистым голоском:
– Скажите, тут проходят поминки?
На других были шали с бахромой, легкие длинные платья. Внешне они не так отличались от старших, как им бы хотелось. Молодежь зажгла внизу свечи: так и сидели там в полутьме, при камине и свечах. Жгли какие-то благовония. Пели и играли на инструментах. Запах, поднимавшийся наверх, отдавал марихуаной.
– Вот как они прощаются с Дугласом, – сказала длинноволосая, странно одетая женщина (тоже закутанная в шаль), склонившись вниз через перила. – Как мило, как трогательно!
Понравилась бы Дугласу эта затея – поминки? Он, скорее всего, ничего не сказал бы. Походил бы здесь немного из вежливости, а потом заперся в своей комнате и принялся изучать финансовый отдел в газете.
– Мне кажется, они там травку покуривают, – отозвался какой-то мужчина, встав у женщины за спиной.
Та ничего не ответила и только слегка отстранилась, – Эйлин догадалась, что это муж. В отличие от жены, он был одет консервативно. Как человек, привычный к похоронам и знавший, в каком виде надо на них являться. В наше время часто встречаются такие пары: муж – серьезный, солидный, разве что позволит себе отпустить волосы подлиннее и отрастит скромные бакенбарды. В остальном ничего необычного: галстук, чистые манжеты. Выражение лица как бы слегка извиняющееся: мол, простите, у меня водятся деньги, и вес в обществе имеется, так уж получилось. А жена – сама беспечность, никакой косметики, ни намека на солидность, и одета как нищенка, для экзотики. Правда, иногда попадается и обратный вариант: жена – в пастельного цвета костюме, волосы завиты и уложены, в ушах сережки-гвоздики, зато муж – в вышитой бархатной безрукавке, с амулетами и крестами на волосатой груди.