Элис Манро – Давно хотела тебе сказать (страница 20)

Я не буду вдаваться в подробности его жизни между днем, когда он появился на свет, и днем моей свадьбы; скажу только, что в детстве он страдал астмой и по неделям пропускал занятия в школе: сидел дома у радиоприемника и слушал мыльные оперы. Иногда мы заключали временное перемирие, и он из вечера в вечер пересказывал мне, как развиваются события в «Старшей сестре» и «Путях-дорогах»[13] и еще в этом – про Джи-Джи и папашу Дэвида[14]. Он назубок помнил всех персонажей и разбирался во всех сюжетных перипетиях, тут надо отдать ему справедливость, и он прочел чуть не всю серию «Ворота в Книжную страну»[15], – чудесные книжки, которые мама годами покупала для нас и которые он в конце концов тайком вынес из дома и сбыл какому-то букинисту за десять долларов. Мама уверяла, что он мог бы стать в школе отличником, если бы захотел. Твой брат совсем не прост, повторяла она, он нас еще удивит. Как в воду глядела.

В десятом классе он плотно засел дома. Случилась неприятность – его поймали на мошеннической схеме, связанной с контрольными заданиями по математике: их надо было каким-то образом добывать из учительского стола. Сторож впускал его в школу после уроков: мальчик его заверял, что приходит работать над «особым заданием». Что тут скажешь? Действительно работал. Мама, как всегда, нашла ему оправдание: он хотел завоевать у ребят популярность, поскольку из-за астмы не мог отличиться в спорте.

Ну ладно. Теперь трудоустройство. Возникает вопрос, что же такой субъект, как мой братец (кстати, пора сказать, как его зовут: Кэмерон, сокращенно Кэм, неплохое имя для президента какого-нибудь университета или кристально честного бизнес-магната – примерно так маме виделось его будущее), – что он собирается делать, чем зарабатывать на хлеб. До недавнего времени государство не платило тебе просто за то, что ты сидишь на пятой точке и заявляешь, будто бы ведешь творческий образ жизни. Сначала он устроился билетером в кинотеатр. Вернее, его устроила мама, у нее был знакомый администратор в старом кинотеатре «Интернациональ» на Блейк-стрит. Но ему пришлось уволиться, потому что у него вдруг обнаружилась боязнь темноты. Полный зал людей, темнотища… ему от этого делалось не по себе, мурашки ползли по коже, очень неприятное ощущение. Это помешало ему работать билетером, однако не помешало ходить в кино в качестве зрителя. Он стал заядлым киноманом. Целыми днями просиживал в кинотеатрах – отсидит двойной сеанс в одном и тут же идет в другой, так и смотрел все подряд. Ему нужно было куда-то девать время, потому что мама, как и все мы, пребывала в уверенности, что он ходит на работу в автопарк компании «Грейхаунд»[16]. Каждое утро в положенный час он уходил из дома и каждый вечер в положенный час возвращался – и рассказывал в лицах о сварливом старике-начальнике и о конторской служащей, кривой и горбатой, которая работает там аж с 1919 года и на дух не переносит жующих жвачку молодых девиц. Очень живо и занимательно он все это рассказывал, вполне тянуло бы на мыльную оперу, если бы мама не позвонила в автопарк с претензией: почему ее сыну задерживают жалованье (он уверял, что причина в технической ошибке: где-то его фамилию написали неправильно). И тут выяснилось, что он уволился на второй день работы, едва дождавшись перерыва на обед.

Что ж. Кино все-таки лучше, чем пивнушки, рассудила мама: по крайней мере, не болтается на улице, не связался с какой-нибудь преступной бандой. Она спросила, какой у него любимый фильм, и он ответил: «Семь невест для семи братьев»[17]. Вот видите, сказала она, мальчика привлекает здоровая сельская жизнь, работа на свежем воздухе, конторская рутина не для него. И она отправила его к каким-то дальним родственникам на ферму в долине реки Фрейзер. Здесь нужно кое-что прояснить: к этому времени мой отец – точнее, наш, мой и Кэма, – уже умер: он умер еще тогда, когда Кэм страдал астмой и слушал по радио мыльные оперы. Со смертью отца в нашей жизни мало что изменилось: он служил проводником на ТВЖД[18], когда линия шла от Сквомиша, и часть времени жил в Лиллуэте[19]. Дома все осталось по-прежнему; мама, как и раньше, работала в «Итон-центре»[20] в Ванкувере, каждый день переправлялась на пароме на другой берег залива и потом ехала на автобусе. Я накрывала стол к ужину, она возвращалась вечером, усталая, зимой – в полной темноте.

С фермы Кэм сбежал: его не устраивало, что набожные родственники излишне озабочены спасением его души. Мама отнеслась к его доводам с пониманием: в конце концов, она сама воспитала его в духе свободомыслия. Он отправился автостопом на восток. Время от времени от него приходили письма. С просьбой выслать денег. Якобы ему предложили работу в Квебеке, он готов поехать туда, если наскребет на дорогу. Мама выслала, сколько требовалось. Он прислал открытку, что работа сорвалась, но денег назад не прислал. В другой раз он с двумя приятелями надумал организовать индюшачью ферму. По почте от них прибыли чертежи и сметы. Работа по контракту для компании «Пурина»[21], дело верное. Мама послала деньги (и мы от себя еще добавили – легковерные простофили!), но тут случилось наводнение, и все индюшки потонули. Вот ведь невезенье: за что бы мальчик ни взялся, все идет вкривь и вкось, сокрушалась мама. Прочитаешь в книге – не поверишь, добавляла она. Так ужасно, что даже смешно.

Она прекрасно все понимала. Я навещала ее по средам, в ее выходной, приходила с детской коляской – сперва в ней сидела Карен, потом Томми (Карен семенила рядом), долго шла вверх по Лонсдейл-авеню и вниз по Кингс-роуд – и чем заканчивались все наши разговоры? Негодный мальчишка, все, с меня довольно, я с ним развожусь, говорила она. Больше никаких поблажек. Сколько можно, пора самому становиться на ноги, нельзя же вечно рассчитывать на меня! Я слушала и помалкивала. Мое мнение было ей известно. Но заканчивалось всякий раз одним и тем же:

– А все-таки он славный мальчик, мне его не хватает. Нет, правда, мне было с ним хорошо. Он меня смешил.

Или:

– Ему в детстве нелегко пришлось – с астмой намучился, рос без отца… А так-то он и мухи не обидит.

– Один раз он все-таки поступил благородно, – говорила она, – по настоящему доброе дело сделал. Помнишь ту девушку?

Мама имела в виду девушку, которая в один прекрасный день явилась к нам в дом и сообщила, что они с Кэмом были помолвлены – якобы обручились в Гамильтоне, провинция Онтарио, – а теперь он вдруг признался, что жениться ему никак нельзя: оказывается, в его семье по наследству передается смертельный недуг – неизлечимая болезнь почек. Все это он изложил в письме. И она приехала сказать ему, что ей это неважно, она все равно его любит. Вполне симпатичная девушка. Работала в телефонной компании «Белл». Мама потом говорила, что с его стороны это была ложь во спасение: он хотел пощадить чувства девушки, жениться на которой не собирался. Я согласилась, что он и правда сделал доброе дело, иначе он повис бы у нее на шее до конца дней своих.

Хотя при таком раскладе всем нам было бы, наверно, полегче.

Но что было, то прошло, времена изменились. Для моего братца – явно к лучшему. Уже года полтора как он живет по большей части дома. Волосы у него поредели и слегка поседели – ему ведь без малого тридцать пять, – зато сзади он их отрастил чуть ли не до плеч. Одевается он в темную хламиду, сшитую из какой-то дерюги (может быть, это власяница, поделилась я с Харо, тогда ему положено посыпáть голову пеплом – пепел я бы с удовольствием предоставила!); на груди у него болтаются цепи, амулеты, кресты, зубы лося и невесть что еще. На ногах веревочные сандалии – их плетет кто-то из его друзей. Живет он на социальное пособие. Работать его никто не заставляет. Как можно, это ведь насилие над личностью! Если ему приходится указывать род занятий, он пишет «святой брат».

«Святые братья» – это целая секта, у них общинный дом в Китсилано[22]. Кэм иногда ездит туда пожить. Эти самозванцы соперничают с кришнаитами, только в отличие от них не поют – просто ходят себе и улыбаются. Кэм даже выработал особый голос, от которого меня всю трясет, – тоненький, елейный, зудящий на одной ноте. Иногда хочется встать перед ним, перечислить последние новости – «В Чили землетрясение – двести тысяч погибших, во Вьетнаме снова сожгли деревню, в Индии люди по-прежнему мрут от голода!» – и посмотреть, как он отреагирует. Неужели и это его не проберет, неужели он опять елейным голоском проблеет: «Все хо‑ро‑шо‑о, все хо‑ро‑шо‑о»? Разумеется, мяса он в рот не берет, ест одни цельнозерновые каши и листовые овощи. Однажды он заглянул в кухню, где я шинковала свеклу (запретный корнеплод!), и строго заметил:

– Надеюсь, ты сознаешь, что совершаешь убийство.

– Пока нет, – ответила я, – но если ты не уберешься, совершу. Даю тебе ровно одну минуту!

Как я уже сказала, теперь он подолгу живет дома; дома он был и в тот понедельник, когда маме вечером стало плохо. У нее открылась рвота. За пару дней до этого он уговорил ее сесть на вегетарианскую диету (она все откладывала и наконец решилась) и теперь объяснил, что из нее выходит весь яд, скопившийся в организме за долгие годы потребления мяса, сахара и прочей дряни. Это добрый знак, заверил он: как только она избавится от всякой гадости, ей сразу станет лучше. Рвота у мамы не прекращалась, лучше ей не становилось, но ему понадобилось срочно уйти. Каждый понедельник вся святая братия собирается в своем Доме. Уж не знаю, что они там делают – распевают мантры, жгут благовония или служат черную мессу. Домой он явился за полночь и нашел маму на полу в ванной, без сознания. Он снял трубку и позвонил – мне!